— Но ты-то, дед, имеешь на это право!
— И у меня нет такого права! — тихо воскликнул Егор Иваныч, — мое и твое право — повсюду на нашей земле рассказывать, что известно о павших, как они жили и погибли… Они за нас с тобой погибли…
Дягилев сидел, забрав ладонями свое лицо, и все не мог разобраться в ясных и простых словах Егора Иваныча. Он чувствовал, что бывалый партизан глубоко и верно все подмечает, на его стороне правда, но нельзя же и не вмешаться, если требуется, о чем, собственно, искренне говорил Федор. Однако в свою очередь Федор не понимал отчетливо смысла скорбящей старухи — седой, сгорбленной и понурой, лишенной жизненных сил и все-таки живущей на белом свете — именно так представлялась Дягилеву старая, о которой говорил Егор Иваныч.
Нет, не понимал Федор. И Дягилев знал почему: он сам не раз видел свою родную мать окаменевшей в горе и теперь осознавал: чтобы сердечно сочувствовать людям — надо научиться им сострадать глубоко и беспредельно, как та старая у обелиска или его собственная мать…
Всходило солнце, туман рассеивался над гладью водохранилища, которое скрыло под водой следы военного смерча. Розовые облака отражались в воде, матовый свет скользил по ее поверхности. Рыбачьи лодки начинали подходить ближе к берегам. Все вокруг после ночи оживало и просыпалось.
Далеко в стороне вдруг раскатился выстрел. За ним второй, третий. Егор Иваныч удивленно присвистнул, а Федор сказал:
— На собак уже охотятся. Вчера мимо дома отдыха целая бригада охотников проходила. Говорили, одичавшая свора напала на колхозное стадо. И будто бы уже не первый раз. Значит, собрались желающие их пострелять.
Дягилев промолчал, не стал рассказывать о встрече с одичавшими собаками, с интересом взглянул на Федора. Внимательно приготовился его слушать и Егор Иваныч.
— Мне вчера охотники говорят о домашних собаках, — продолжал Федор, — и я, признаться, не очень-то поверил, что домашние — страшнее любого дикого зверя. Оказывается: и лося, и медведя могут взять стаей собаки, а человека-то уж запросто сворой берут.
Выходит: это охотник на собак стрелял в Дика, подумал Дягилев, и, может быть, пес уже до их приезда сюда ходил в какой-либо стае. Эта мысль поразила его, сердце дрогнуло. Он невольно внимательно сейчас следил за овчаркой. Пес очнулся от своей дремы и словно прислушивался к разговору, не спуская глаз с Федора.
— Такие дела вот, — с равнодушным достоинством заключил Федор.
— Получается, вы спасли собаку, — сказал Егор Иваныч, обращаясь к Дягилеву. Тот пожал недоуменно плечами и погладил овчарку. — Спасли собаку-то, — настойчиво повторил Егор Иваныч, — сегодня уж охотники ее бы первой убили. Такая зверюга… Вы спасли добрую собаку. И, знаете, неделю назад я бы обрадовался удаче охотников без всяких затей, а теперь жалко… И зря мы в прошлый раз тут с Федором горячились, если жизнь все решает гораздо проще, чем люди: выгнал хозяин собаку из дома, по каким-либо причинам стала не нужна, одичала собака, сделалась опасной, — стреляй ее, и все дела! А надо ведь хозяину как следует всыпать. Надо! — искреннему огорчению Егора Иваныча не было предела. — И в том-то беда, что собака никогда не назовет своего хозяина, — продолжал он, — на то она и собака — первейший и бессловесный друг…
— А я тебе сто раз говорил, дед, — встрял Федор, — с бессловесными только так и поступают…
— Не тебе бы говорить такие слова, — нахмурился Егор Иваныч, — жить едва начал, а уже претензия появилась: с бессловесными так поступают… И помолчи, когда старшие говорят.
— Я видел эту стаю, — сказал Дягилев, и Егор Иваныч умолк, делая знак Федору, что не время еще уходить от погасшего костра.
Старая Катерина дремала на солнышке в палисаднике, когда на середине деревни остановилась голубая «Волга», хлопнула дверца. Она открыла глаза и отвела от лица паутинку своих белых волос и решила: к кому-то пожаловали дачники или гости.
Счастливый сон ей привиделся.
Снилась молодая березовая роща, каждый листочек в ней светился и благоухал. И как пели там птицы! Босоногая девчонка со светлыми глазами и тоненькими косичками собирала на поляне душистую, пахнущую зноем, сладостью и прохладой, землянику. Небо выгнулось бездонным куполом.
Снова прикрыла веки старая Катерина, чтобы досмотреть хоть чуточку прекрасный сон своего детства и подождать с думами, раз эту рощу разорили гитлеровцы, эти варвары изрубили бомбами и снарядами, превратили в чадящие ямины. Но увидела старая мрак и затем черные клубы дыма и зарево на полнеба и саму себя с ружьем деда Евдокимова за поваленным деревом. Цепью шли фашисты по заросшему будыльями полю, и молчал пулемет Никифора.