Чему же верить? Чем жить? Есть ли какой-то разумный смысл во всей въедливой человечьей суете? Или надо, как на этой картине? Жизнь — и все! Без дум, без терзаний. Тянуться к солнцу — и дышать, дышать!..
— Здесь живет художник Никритин? — донеслось со двора.
Голос был незнаком.
Кадмина взглянула на свой стакан. Выдохнула. Глотнула плескавшийся на донышке коньяк и поморщилась.
— Простите. Это я дала ваш адрес... — порылась она в своей крохотной сумочке. Вынув платок, обтерла губы.
Никритин смолчал. Потер кончиками пальцев виски. Голова как будто прояснялась.
— Стасик... — представила вошедшего Кадмина и тут же поправилась: — Станислав Непринцев. Поэт.
— Очень рад!.. — чуть поклонился Стасик, покоробив длинный пиджак с покатыми плечами. Взявшись за узел вязаного галстука, он крутнул шеей, оглянул стены. Болезненно-бледное лицо его казалось удивленным. «Наверно, невесть что собирался увидеть в доме художника», — подумал Никритин, разглядывая его.
— Непринцев... Гм... Стихи я читаю, но такого имени не встречал, — сказал он, не скрывая мгновенно возникшей неприязни. Одно то, что Стась имел какое-то отношение к Тате, уже петушило его. Сознавал — смешно, безосновательно, но не мог переломить себя.
— И не могли встретить: я не печатаюсь! — приподняв уголок рта, дрыгнул коленкой Стась. Сказано это было скромным тоном непризнанного гения.
Никритину вдруг вспомнилось, как он сам говорил Кадминой: «Я не выставляюсь!» Это сопоставление неприятно поразило его. Подумалось: «Чего ж ты фырчишь? Того же поля ягода...»
Еще один стал ворошить его полотна.
«Неужели у нее есть что-то с этим пижоном?» — вновь с неосознанной ревностью подумал Никритин.
Сухо стукалось дерево подрамников, взгуживало набрякшее от краски полотно. Непринцев смотрел, помалкивал. Вопросов не задавал. Это несколько примирило Никритина с ним.
Кадмина сидела, опустив ресницы, и лениво качала ногой, время от времени шаркая подошвой. Наконец встала, подошла к окну. Перегнувшись, выглянула во двор. Забелела незагорелая кожа позади колен, на сгибах ног, напряглись мускулы икр.
Никритин прищурился. «Хорошие ноги, без боковых искривлений... — как-то привычно-профессионально отмечало сознание. — Хорошие. Сильные».
— К вам идут... — обернулась она вдруг и, заложив руки за спину, оперлась ими о подоконник.
На деревянных ступенях наружной лестницы застучали шаги.
Ввалились Шаронов и Афзал. В комнате стало шумно.
«Уж этот институт знакомств и взаимных представлений! — морщился Никритин, втянутый, однако, в игру. — Как при встрече двух стай церемонных обезьян!»
— Слушай, старик! Мне дали выступить как представителю не золотой, но все-таки молодежи, — задергался, пошел морщинами от смеха Шаронов. — Я уж им выдал!..
— Представляю... — усмехнулся Никритин.
— Смеешься? Хорошо... — неожиданно зло выставил плечо Афзал. — Почему сам не был? Где пропадал, когда нас ругали?
— Понимаешь, насыпалась эта искусствоведша Амерник, — пояснил Шаронов. — И хулиганы-то мы от искусства, и горлопаны, и багажа у нас ни черта, извиняюсь, нету...
Так же внезапно, как вспылил, Афзал рассмеялся:
— Игорь смотрит на нее — хорошо? — и говорит... Ха-ха... И говорит: багажа у нас действительно маловато: весь укладывался в солдатском вещевом мешке. Но время есть — наживем!.. Тем более, что в этом вещевом мешке принесли в Москву не кастет с Бродвея, выменянный у союзника-янки, а Дрезденскую галерею, спасенную от гибели.
А Шаронов уже стоял рядом с Непринцевым, перекидывал подрамники, что-то объяснял.
Кадмина пошла к ним.
— Кто такие? — посмотрел ей вслед Афзал.
Никритин сжал рукой колючий подбородок, тоже глянул на Кадмину.
— Она? Ну... знакомая... — сказал он. — А этого первый раз вижу сегодня. Говорит — поэт.
— Похож... — убежденно кивнул Афзал.
— На кого? На поэта? Ха, чудак!.. Разве поэты бывают на кого-то похожи? Если похож — уже не поэт! — Никритин направился к рукомойнику, над которым висело пятнистое зеркальце с отбитым углом. — Иди к ним, я побреюсь.
Взбив пену, он намылился, стал осторожно выбривать подбородок — твердый, с ложбинкой посредине. Афзал все топтался рядом, не уходил. Никритин покосил глазами:
— Что, съезд уже закрылся? Или удрали?
— Удрали. На выборы Правления не остались. Хорошо, ну и что? Мы же — не делегаты съезда!
— Было еще что-нибудь интересное?
— А!.. Спорили — посылать на московский съезд Волика Барсова, не посылать, У него ведь тоже нет мандата... Скурлатов тебя спрашивал. Куда ты, в самом деле, вчера пропал?
— Шел бы ты к ним... — процедил Никритин, перехватив бритву и берясь за ухо, которое, казалось, само оттопыривалось в сторону галдежа у его полотен.