Ораторствовал Шаронов:
— Это — «Жизнь». Но жизнь еще только эмоциональная, не одухотворенная интеллектом. Телячий восторг. Гимн эмбриональной памяти о золотом веке.
— А мне нравится! — категорично вклинился голов Кадминой.
— Это вы напрасно. Здесь что-то есть... — вплелся и голос поэта. — Не коснешься, так подумаешь...
Никритин даже обернулся: не мог понять — приятно ему или нет подобное признание.
— Конечно, мысль здесь абстрагирована... — продолжал Непринцев. — Я не говорю, что это абстракционизм. До этого еще здесь — как от Земли до Венеры. Но неужели и сейчас абстракционизм ни до кого из нас не доходит? Так-таки никто и не занимается?
— Нет. Измом не занимаемся! — привычно ощетинился Шаронов. — Мы, слава создателю, немного рисовать умеем. А из этих... ваших... девять десятых приличного рисунка не сделают. Фарцовщики от искусства — вот они кто!
Никритин подмигнул Афзалу и снова принялся за бритье.
— Что ж, и Пикассо — фарцовщик? — вкрадчиво, не теряя равновесия, возразил Непринцев.
— Пикассо! — Шаронов от возмущения чуть не в знак параграфа свился. — Не так страшен Пикассо, как он иногда малюет. В основе своей он реалист. Рисунки его знаете? «Девочку на шаре» видели? Старик гениален — и идет своей дорогой.
— Вы с ним спорите всерьез, — уже как-то примирительно сказала Кадмина. — А он же вас просто разыгрывает. В живописи он полный профан. Да-да! Он абстрактно — за абстракционизм. Не зная реалистов. Где уж там Пикассо, он нашего Дейнеки не знает!
— Я спортсмен... — начал Непринцев.
— Прибавь еще: ватерполист! — перебила Кадмина.
«Ага, значит, где-то на водной дорожке и встретились», — отметил про себя Никритин, вспомнив, как она плавает.
— Я спортсмен... — не глядя на нее, слегка пригнул голову Непринцев. — Я спортсмен — и всегда готов поспорить. Но не по принципу «сам дурак»... Конечно, имениннице все дозволено — и я молчу.
— Именинница? Вот как? — обернулся Никритин, вытирая остатки мыльной пены на щеках. — Не знал...
Он бросил полотенце на диван и подошел к составленным у стены полотнам. Подумав, взял этюд. Тот самый, с шиповником, сделанный в день знакомства с ней. Перевернув, написал угольным карандашом по ворсистому обороту: «В память об удачной неудаче». Уже написав, внутренне поморщился: слишком по-шароновски. Но, мгновение помедлив, протянул этюд Кадминой.
— Спасибо! — сказала она, и впервые Никритин увидел ее лицо смущенным. Как у подростка. Розовеющим сквозь ранний загар.
— Свинство все-таки: все выпил! — сказал Шаронов, глядя на пустую бутылку из-под коньяка. — Даже нечем отметить...
— А отмечать будем у меня! — засмеялась Кадмина, переглянувшись с Никритиным. И снова ее лицо преобразилось. Теперь он видел ее смеющейся.
Какой же звонкой, оказывается, она может быть — девушка из плоти и крови, а не только подходящая модель для художника.
— Ну-ка, собирайтесь! — взмахнула она сумочкой и направилась к двери, легко и уверенно ставя ноги в мягких сандалиях.
Солнце просеивалось сквозь листву. Совсем уже летний жар ударял в лицо, когда по нагретому асфальту проносился тупорылый автобус. Пахло бензином, зеленью и размягченной резиной автомобильных шин.
С чувством, близким к тому, какое бывает после затяжной болезни, Никритин шел об руку с Кадминой и Афзалом. Слабость еще стекала временами в ноги, чуть звенело в ушах, но зато отодвинулись куда-то вдаль и вчерашний вечер, и вчерашняя ночь. Отодвинулись, как пригрезившиеся в бреду. Было легко дышать, легко смотреть. Впереди раскачивалась спина Шаронова и плыли покатые плечи Непринцева.
Шли по улице и смеялись — без особых поводов, без особых причин. Просто потому, что светило солнце и шагали в такт ноги.
«Телячий восторг... — всплыло в памяти Никритина. — Эмбриональная память о чем-то там таком...»
Не доходя Театральной площади, Афзал высвободил руку, что-то бормотнул, повернув голову к Тате, и побежал. Догнал Шаронова. Зашептал ему на ухо. Оба оглянулись. Потом отстранили Непринцева и метнулись через дорогу.
— Куда это они? — спросила Кадмина, поравнявшись со Стасем.
— Сейчас догонят, — сказал тот и пошел рядом с Никритиным, а не с Кадминой.
«Все еще дуется на нее, — подумал Никритин. — Тоже — недотрога! И черт с тобой — иди, молчи...»
Первым вернулся Афзал, запыхавшийся, с букетом белых флоксов. Неловко сунул цветы Кадминой, нахмурился.
Подбежал Шаронов, победно вздымая бутылки шампанского.
— А мы что, нелюди, что ли? — хохотнул он. — Конечно, Лешка нас обскакал со своим этюдом... Кстати, где он? Ага, несешь... Ну, неси, неси. Развернул бы еще ты ведь за массовость искусства...