— Будем! — сказала Кадмина. — Но за качество не ручаюсь.
— Я ручаюсь, — как цирковой борец, поднял согнутую руку Афзал. — Я буду делать, вот с Лешей.
— Женька! Позвони заранее в неотложку! — протянул с наигранной ленцой Непринцев. Он сидел, откинувшись, на диване и рассматривал ногти на руках.
Кадмина потемнела, взглянула на него и тут же улыбнулась Афзалу:
— Спасибо! Будет настоящий узбекский плов. На огне сварим?
— Если есть, — сказал Афзал и тоже улыбнулся.
— Есть! Идемте... — двинулась она к выходу. — Очаг возле бокса.
Началась суматоха, как всегда, когда коллективно затевается плов.
Перетащили с веранды, поближе к очагу, плетеный стол. Появились ножи, плошки, кухонная доска.
Обвязавшись вместо фартука вафельным полотенцем, Афзал начал разделывать мясо. Никритин крошил лук и мелкой соломкой резал морковь. Тата носилась на кухню и обратно. Отмыла рис, замочила его в подсоленной воде.
Только Женька и Непринцев не принимали участия в беготне, оставались в комнате возле ревущего радиоприемника. Шаронов, покрутившись во дворе, тоже ушел — «эпатировать поэзию».
Хозяйничали втроем.
Тата принесла в ведерке уголь. Ловко, не измазавшись, высыпала его в очаг, подкинула куски саксаула — и подожгла.
Время от времени хрипло трещал звонок, и Тата убегала к калитке, встречала пришедших.
— Совсем не думал, что в гости сегодня попаду, — говорил Афзал, заливая масло в казанок. — Хорошо. Давно ее знаешь? Учти — мне нравится.
— Молчи, азиат! — мрачно отшучивался Никритин.
— Сам азиат! Знаю... — щурился от дыма Афзал. — Ты чернее меня...
Он присел на корточки, поворошил согнутой монтировкой угли. Высунулись из-под казанка, затрепетали лепестки огня. Сильнее заскворчило масло. Дразняще запахло прокаленным луком. Никритин сглотнул слюну.
Понадобилась ложка.
— Тата! — впервые позвал Кадмину уменьшительным именем Никритин. — Тата!..
— Чего орешь? Она в дом прошла с кем-то, — сказал Афзал. — Беги давай!..
Никритин вбежал в коридор и рванул дверь ее комнаты.
За столом, перед небольшим овальным зеркалом, сидела яркая блондинка. Явно крашеная. Держа на весу рейсфедер, она нацеливалась на какой-то волосок в бровях. Тата, сбоку от стола, вся подалась к ней.
«Выщипывает! Рейсфедером!..» — подумал Никритин и содрогнулся от необъяснимого омерзения, застыл на пороге.
— Понимаешь... — протянула блондинка. Голос у нее был как у актрис, изображающих по радио мальчишек. — Понимаешь, у меня просто глаза квадратными стали! Ваша, говорит, челка увеличивает ценз доступности. Вот гад, а!
— Тата! — нетерпеливо и слишком громко крикнул Никритин. Что-то отчаянное послышалось ему в собственном голосе.
Кадмина вздрогнула и вскинула голову. Как девчонка, застигнутая у банки с вареньем. Мгновенное смятение плеснулось в ее глазах.
— Тата, нужна ложка!.. — краснея и уже потише договорил Никритин.
— Прости, Нонка! Я сейчас... — притронулась к плечу блондинки Кадмина и пошла с Никритиным. Подбородок ее был вызывающе вздернут. «Еще подумает, что подслушивал... — покосился на нее Никритин. — Вот чертовщина!»
Движения Таты, когда она рылась в ящике кухонного стола, показались Никритину скованными. Он терялся, не зная, как сгладить неловкость.
— Тата... — просяще и мягко произнес он наконец.
Она взглянула краем глаз на его постное лицо, и подбородок ее стал менее вызывающим.
— Надо быть поснисходительней... — сказала она, не пояснив, к чему именно. Но ледок в глазах растаял.
«Счет ссорам положен!» — поиронизировал про себя Никритин, выскакивая во двор к Афзалу.
Незаметно уходил день. Первыми зашелестели узкие, серебристые с изнанки листья джиды. Хотя солнце еще освещало двор, удлинились тени от заборов. Предвечерняя молчаливая грусть легла палевыми отблесками на стекла окон.
Афзал снял с поясницы измятое полотенце и прикрыл им деревянную крышку котла.
— Засеки время. Через двадцать минут скажешь, — взглянул он на Никритина. Отряхнул брюки, расправил под поясом рубашку. — Пойдем?
В гостиной уже слепил жесткий электрический свет. Стол был раздвинут. На крахмальной скатерти сухо посверкивало рюмочное стекло, оплавлялись края фарфоровых тарелок. Черные бутылки шампанского казались чинными и благопристойными рядом с рыжим огнем коньяка, прочерченного полосками света.
«Истамбул — Константиноноли, Истамбул — Константинополи...» — раскручивалась пленка с прилипчивым рубленым ритмом польского фокстрота.
Никритин осмотрелся. Гостей собралось много. Но по возрасту лишь Непринцев да эта блондинка могли быть приятелями Таты. Остальные — все ровесники Женьки. Что же, и друзей у нее нет? Или отскакивают от этого подбородка?