— Спешу в институт! — объявил он и засиял, заулыбался, обволок Тату добрейшим взглядом.
Никритин познакомил их. Пошли вместе. Хрустели под ногами, на кирпичах тротуара, жухлые листья. Взревывали рядом, на асфальте, автобусы, трогаясь с остановки, — красные, все еще по-летнему пышущие жаром. Оставался за ними сиреневатый дымок...
— Меня за жулика приняли... — засмеялся беззвучно, провел рукой по розовой бритой голове Юлдаш Азизханович. — Понимаете, за жулика!..
— Кто? — удивился Никритин.
— В Кермине я был, — с таинственным полушепотом поднял толстый палец Юлдаш Азизханович. — Там первый секретарь Бухарского обкома отдал приказ: не пускать в колхозы художников, а просочившихся вылавливать с милицией.
— Да за что? — еще более изумился Никритин.
— За дело, Алеша, за дело... — сипел Юлдаш Азизхаиович. — Там некие «художники» так расписали фресками Дворец культуры, любая дуракбольница позавидует! Последний наш вывесочник не поставил бы под ними свое имя... А мы — помнишь, на съезде? — спорим: мастерская, не мастерская, художники без работы погибают... Вот поле деятельности — Дома культуры, клубы, красные чайханы! Но они — там, а мы — здесь... А нас нет — и расплодились шайки мазилок, аферистов, пачкающих не только стены, но и звание художника. Вот хочу предложить в союзе, чтобы образовали бригады для выезда в кишлаки. Пойдешь?
— Надо подумать, Юлдаш Азизханович... — несколько оглушенно и неуверенно сказал Никритин. — Так просто... уйти из мастерской...
— Подумай, — засмеялся Юлдаш Азизханович и стал прощаться. — Мне здесь на троллейбус... Подумай, Алеша!.. Дело, конечно, не в деньгах. Поле деятельности какое!..
— Это кто? — спросила Тата, проводив его взглядом.
— Азизханов. Своеобразный художник. Академичен немного, но рисовальщик — позавидуешь. Он и преподает рисунок в Театрально-художественном... — еще раздумывая о предложении Юлдаша Азизхановича, ответил Никритин.
Кто не растеряется на перепутье? Интересная, конечно, затея: можно бы взяться за фрески, осуществить кое-какие замыслы, да так, чтобы они повседневно служили тем, для кого предназначались. Однако... кишлак? Как там работать, чем заинтересовать? А главное — чем самому зажечься, сугубо городскому-то?.. Нет, наобум лазаря такие дела не делаются. Покинуть мастерские действительно было бы легкомыслием. И все же... если бы не Тата... Он взглянул на нее, уловил ожидание в глазах и докончил:
— Чудаковатый дядька. Но не так прост, как кажется. Заметила? Ни слова о «Северной истории»...
— Не ехидничай. Положим, о других полотнах он тоже — ни слова... — сказала Тата, глядя себе под ноги. — И знаешь, меня удручила эта ваша выставка. Вроде бы все стараются кто во что горазд, но общий-то знаменатель — серятина. Конечно, Геркино полотно выпирает, хотя бы несхожестью с другими.
— Да не выставка это! Обыкновенный рабочий четверг, — вступился вдруг за «честь мундира» Никритин, хотя задело его совсем иное. Признать Геркино превосходство — это уж слишком! И однако же тот что-то сделал за лето...
— А какая разница? — ответила Тата. — Кстати, почему это Афзала не было?
— У тебя надо бы спросить... — с не погасшим еще раздражением сказал Никритин. — Ты ведь в последнее время видишься с ним. Зачастила...
— Да ты что? — длинно ахнула Тата. — Ревнуешь? Уж не влюбился ли в меня?
Она вдруг прыснула, захохотала.
«Ну, пошло-поехало! — подумал Никритин. — Действительно не в себе она!» Почему-то вспомнилось Геркино подмигивающее: «Ну, как там у вас собачкина любовь? Финчи-бринчи под кустом?» Не хотелось, чтобы этот пижон был прав: Да и неправ он, чепуха! Ну психует человек. Ну наговаривает на себя, напускает цинизма... Ну и что?
И стыд, и раскаяние жгли ему уши.
— Не надо... — снова взял ее под руку Никритин, притянул к себе — неподатливую, сильную. — Не надо так...
Шагали молча.
Выйдя из союза, бессознательно, без всякой цели, они направились к центру. Может, Юлдаш Азизханович увлек, может, и сами бы направились тем же путем, которым пришли. Но Никритин только сейчас осознал, что они, собственно, никуда не идут. И все же шагали ходко, в ногу. Трусцой перебежали трамвайные линии прямо перед тупым одноглазым лбом вагона.
— А я бы поехала... — неожиданно сказала Тата. Видимо, все это время думала о чем-то своем. — Поедешь?..
Никритин удивленно покосился на нее. «Нет, явно человек не в себе!»
— Пойдем в «Регину» закусим... — сказал он, помолчав. Но хотелось ему выпить, отвязаться от неотвязных мыслей. Ясно, на выставку не попасть. Не с чем. Не портрет же Таты представлять, «парсуну»!.. «Целомудрие» тоже так и не задалось. Впрочем, это бы полбеды — вся жизнь идет как-то вкосину. Может, и впрямь — расплеваться да уехать?