Тата молчала, узила глаза. Не слова его действовали на нее — мало ли слов подверглось девальвации? — а что-то иное... Что-то настоящее, необманное...
— А если меня опередят? — спросила она, и какой-то холодок всплеснулся в сердце, словно ступила на качающуюся доску трамплина. Можно прыгнуть, можно не прыгать. Все — лишь наполовину всерьез. И даже приятно, как взлизывает сердце зеленый лучик страха.
— Надо знать пустыню, Татка! — громыхнул рукавами, воздел их над столом Петунчик. — Не успеешь дать согласие, там будет известно. «Узун-кулак»! Да, да! Хотя юмористы и обозвали бы меня пошляком за это словечко... — Он вытащил из кармана плаща несвежий носовой платок, вытер пальцы, будто выкручивал их с корнем. — Словом, так... сейчас бегу по инстанциям добивать бюрократов. Улетаю вечером, в десять. Времени для раздвоения души у тебя достаточно. Приходи в аэропорт, проводишь хотя бы. Придешь?..
Что-то дрогнуло в уголках ее губ, она утвердительно опустила веки, ничего определенного, однако, не пообещав.
И однако весть полетела в пустыню. Уповать на «узун-кулак» Петунчик не стал — воспользовался радиосвязью...
Никритин сидел на приступочке айвана — открытой узбекской веранды — и курил. Дым сигареты казался мокрым и пресным. Он расставил в стороны колени, как кузнечик, облокотился о них. Курил, смотрел на зеленовато-лимонный закат, исполосованный голым прутьем деревьев. Приглушенно звучал из комнаты радиоприемник — передавали последние известия. Никритин запахнул на груди овчинную жилетку, прислушался.
Шли бои в Египте. Пылал Суэц. Рушились дома в Каире. Почему-то подумалось: «Не угодили бы в сфинкса!..» Гулом и грохотом рвущихся бомб, этих стальных нарывов, прорвалось тятостное напряжение последних недель.
Диктор сообщал о митингах протеста, о демонстрациях перед зданиями посольств — британского, французского, израильского — в Москве.
«Хотя бы протестуют!.. — подумал Никритин. — А я сижу тут и пережевываю свое сердце...»
Он затоптал окурок и вытряхнул из пачки новую сигарету.
«И вечный бой. Покой нам только снится...» Какие пророческие слова! Сколько помнил себя Никритин, всегда где-нибудь да дрались... Всегда...
И вот — опять...
Вышел Фархад. Он все еще не отстал от привычек военврача. Носил сапоги и бриджи с подтяжками. Рукава бязевой нижней рубашки были закатаны выше локтей. Видать, только встал — после ночного дежурства в клинике — и умылся. Он потянул носом холодный воздух, улыбнулся. Взглянул на Никритина, тоже закурил. Отбросил спичку, подошел, сел рядом.
— Что задумался? Опять мировая скорбь? — сказал он, длинно сплюнув.
— А не слышишь? — дернулся Никритин, кивнул за спину. — Ну, предположим, я исключение... А другие? Спокойно занимаются своими делами: работают, пересчитывают деньги, едят, спят, любят. А полстолетия, почти непрестанно, где-нибудь да убивают, где-нибудь да мучают. Да! Еще и это зло... Идущее чуть ли не с зарождения человечества!.. Сожжения, истязания, преследование инакомыслящих. И вечный чад войны — полузадушенной, но не погасшей...
— Другие? — снова сплюнул Фархад. — Вот в других-то и спасение человечества. В тех, кто занят, — может не осознавая этого, — укреплением жизни — простой, созидающей, — а не разрушающей, разъедающей мутью меланхолии. Лишь от безделья лезет в голову разная чудасия.
— По-твоему, я бездельник? — обернулся к нему Никритин.
— Я этого не говорил, — спокойно возразил Фархад, покручивая в губах сигарету. — Но тебя, по-моему, как-то еще не захватила работа, не всосала целиком, без остатка...
Никритин поднял голову, взглянул на небо. Из-за крыши, словно серая заслонка, выдвинулись тучи. Высокие, снеговые... Закат сузился. Истончался, замерзая, зеленой полоской.
— Мне кажется... — сказал он. — Мне кажется, ты говоришь все это просто для успокоения моей и своей совести.
— Помолимся богу нашему Фрейду и пророку его «комплексу неполноценности»! — иронически воздел руки Фархад. — Ты бы хоть прочел какой-либо талмуд своего бога!
— Пошел ты к черту! — возразил Никритин. — Вместе со своим Фрейдом!
— О! — невозмутимо вскинул палец Фархад. — Вот это уже настоящая человеческая речь! Могу засвидетельствовать как врач. Категорический императив, без психоанализа...
Никритин вскочил с места, яростно глянул на смеющегося Фархада и ушел в комнату.