Тьма шла кругами в глазах, лишь окно еще льдисто удерживало свет угасающего неба. Никритин щелкнул выключателем, бросился на свой диван. Подоткнув за спину подушку, он свесил на пол ноги.
Позвал, поскребся в дверь Афзал.
Слушали арабскую музыку, молчали.
Уже совсе стемнело, когда пришла Кадмина.
По комнате распространился запах свежести и снега.
Афзал легко поднялся с места и, улыбнувшись ей, вышел.
Радио снова передавало последние известия: шли повсюду митинги, выступали желающие поехать добровольцами в Египет — туда, где дымился передний край судеб человеческих. Голос диктора звучал широко и патетически.
Никритин все еще полулежал на диване и смотрел в лицо Кадминой — замкнутое, сглаженное отчуждением. Место ушедшего Афзала зияло пустотой неловкости. Чем ее заполнить? Что спросить?
Никритин терялся...
— Вот подхватили твою идею... — повел он наконец глазами на приемник.
Тата подошла к железной печурке — накаленной, с розово рдеющим боком. Потрогала круглую трубу, пропущенную в окно. Обернулась.
— А я вышла из дома — небо желтое-желтое. Твое, стронциевое, небо. Но чтобы это было страшно... Нет... только грустно...
— А мне не страшно, — приподнялся на локте Никритин. — Просто зло берет, что не могу ничего сделать. Лично. Своими кулаками. Тоже крушить, бить по глупым и преступным башкам.
— Ну зачем, зачем ты хочешь расхристаться больше других? — притопнула ногой Тата и вдруг всхлипнула, опустилась рядом с ним на диван. — Боже мой, боже мой... О чем мы говорим!..
Никритин подхватил ее за плечи, повернул лицом к себе.
— Тата, Тата, что с тобой? — Он целовал ее мокрые ресницы, заглядывал в дышащие зрачки. — Что случилось, говори же!
— Уж лучше сразу... — отстранилась, знакомо вздернула она подбородок. — Я ведь прощаться пришла, Алеша...
Мелькнула сумасшедшая мысль: «Неужто в Египет?.. Да нет, никто же еще не едет! Что же тогда выдумала, куда ее несет? Но... назвала непривычно... и дергает подбородком — значит, серьезно». Никритин выжидающе молчал.
Она привалилась к нему, расстегнула рубашку, положила руку ему на грудь. От волос ее горьковато пахло орехами.
— На работу я решила ехать, Лекса, — сказала она, не поднимая головы. — В Кызылкумы...
Никритин не шелохнулся, лишь медленно перебирал пальцами ее волосы.
— А обо мне ты подумала? — спросил он наконец. — Не время бы нам разлучаться.
— О чем я не думала... — вздохнула она и разогнулась. — Знаю, что скажешь... Жить лишь для себя и только собой — самая проигрышная политика. Но разве это только для меня? Ведь тебе со мной не лучше. Во всяком случае сейчас... Я же вижу — тону и тебя тащу за собой...
— Ну, знаешь... — протестующе сказал Никритин и резко приподнялся.
— Не спорь! — Она опрокинула его обратно и заговорила — теперь легко и убежденно: — Тебе твоя мужская щепетильность — есть это у вас, у мужчин, — не позволяет сказать, что ты тяготишься мной. Ладно, пусть не совсем так... — снова она удержала его. — Но надо нам побыть врозь, поработать. Понимаешь, по‑ра‑бо‑тать!..
Никритин отвернул голову, смотрел на подмигивающий зеленый глазок приемника.
Тата повела глазами. Окно... Шершавые стены с остьями самана на густой извести побелки... Потолочные балки — тяжелые, прокопченные, — и между ними поперечные планки — словно ряды клавиш... Старый узбекский дом... Летом, когда заходила с Афзалом, в этой комнате пахло нежилым. Отсыревшей глиной и копотью...
— Здесь мы собирались жить... — сказала она, будто продолжала свои мысли.
Никритин щурился от дыма. И казалось — она отдаляется, теряет очертания, уходит.
— Когда вернешься? — спросил он, помедлив.
— Не знаю... — Тата повела плечом. — Не говорю — жди. Зачем обманывать и самой обманываться? Потом, может, напишу... Ведь как-то я люблю тебя, Лексу несуразную...
Она стряхнула на пол канадку, потянула через голову свитер. В комнате было жарко. Давно растаял снег, принесенный ею на башмаках. Въедливо и скользко пахло ореховым маслом.
— Открыть окно? — спросил Никритин.
— Не надо... — Она дернула застежку «молнию» на боку своих брюк. — Где у тебя выключатель?
В комнату вкатилась темнота — легкая, ватная, серебряная. За окном сыпался снег...
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
Два мольберта стояли рядом на айване.
Не по-зимнему расщедрилось солнце. Все пространство айвана, казалось, заполнял не воздух, а тысячи толкущихся мыльных пузырей — радужных, переливчатых.
Солнце давило на глаза, насыпало в них свою охру. Выжигало слезы.