Скользили ноги, заходилось дыхание. Никритин обернулся, протянул руку Рославлевой. Тащил ее, хохочущую, за собой. Изредка вспыхивал конвульсивный огонек спички: кто-то закуривал, передыхал.
Вершина...
Как-то и не заметили, что дошли.
Внизу — снеговая чаша. Снежная, в черно-синих залысинах теней, долина Большого Чимгана.
Ветер посвистывает в ушах, колышет разлапые ветви арчи — азиатской елки, древовидного можжевельника. Пахнет хвоей. У арчи она мягкая, плоская, не колючая... Прутье дикой вишни впечатано в неестественно глубокое, насыщенно-синее небо...
— Шекспир, «Зимняя сказка»... — жестом фокусника выкинул руку Юлий. — Возможно, даже Бакуриани — рай лыжников. А вы хотели преть на своих жилплощадях!..
Никто не откликнулся. Мерцал автогенными точечками снег. Долго длилось молчание...
Наконец кто-то зашевелился. Кто-то в кого-то кинул снежком. Горное эхо подхватило голоса.
Загорелись костры, горько пахнущие вишневой корой. Желтая игра огня врезалась подвижными пятнами в черно-синее. Кусочек гребня обратился в лагерь. Сполохи света словно бы говорили: сюда пришел человек!..
Пришел человек и завел патефон: шипящий, гнусавый. Да и пластинка оказалась старой — «Брызги шамнанского»...
— Неумная же шутка! — возмутилась Рославлева и кинулась на звук. — Уберите это мещанство!
Патефон поперхнулся, замолк.
— Правильно! — поддержал ее Юлий. — Не оскорбляйте космос суррогатами! Подходите сюда...
В руках у него была бутылка «Советского шампанского».
— Проводим беспокойный, но все-таки не возгоревшийся год. Выпьем за пожарников!..
Хлопнула, выстрелила пробка. Пролилась на снег и зашипела легкая жидкость.
«Шампанское требует благоговения!» — вспомнилась Никритину фраза знакомого официанта, когда голоса вокруг смолкли.
Тишина. Только звезды и снег. И шуршащее шипение.
Никритин и Рославлева сидели, прислонясь к шершавому стволу старой арчи. Дышалось тяжело после суматошного подъема на невысокий, но крутой откос, нависший над лагерем.
Внизу догорали костры.
Люди разбрелись, поутихли. Трое отправились к машине — за спальными мешками.
Никритин щелкнул зажигалкой, закурил. Осветилась простертая над головой заснеженная хвоя.
Побаливали скулы от смеха. И было пустовато на сердце. Как после гостей...
Праздник миновал. Самый короткий праздник: миг — и граница пройдена, ты уже в новом году. Весело и жутковато...
Надежды, надежды!.. Лишь сердце стучит и гулко бьет в ребра...
Никритин еще раз щелкнул зажигалкой. Осветились щека и краешек глаза Рославлевой. Она покосилась на вспышку.
Огонек потух.
— Вот и все... — вздохнула она. — Уже — пятьдесят седьмой...
Никритин смотрел на звезды. На узкую полоску неба, видную из-под арчи.
Звезды. Крупные. Зеленоватые — словно стеклянная дробь. Здесь, в горах, они почти не мигали. Томили пристальностью...
Мир. Земля. Огромный шар с морями, с горами, с заревами городов. Кружится шар. А звезды неподвижны.
Почудилось, что горы стронулись, поползли. Закружилась голова.
Огонек — трепетный лоскуток живого... Щека Рославлевой — пятно телесно-теплого во тьме... Тата, Тата! Где ты?.. Почему я сижу здесь? Неужто же надо потерять, чтобы оценить?..
Звезды... Бесконечность времени... И цепкость жизни — длящейся, ликующей, несмотря ни на что...
Никритин знобко передернулся, будто выбрался из сугроба. Звенело в ушах. Он подул на кончик сигареты, и пепел зарозовел изнутри, налился огнем.
— Кстати, — Никритин повел глазами на Рославлеву, — как закончилось то дело? Я, видно, прозевал в газете.
— А-а-а, нефть... — медленным голосом отозвалась она. — Мы ничего и не печатали. Материалы по нашей станции я собрала. Теперь правдисты этим занимаются. Оказалось, и на других дорогах жгут.
— Ну и что же? Почему вам было не выступить?
— Как — что? — воскликнула она. — Вы думаете, стоит сообщить факт, и безобразие само уймется? Надо же разобраться в причинах! Иной раз все закручено сложнее, чем кажется с первого взгляда. Например, в этом деле не разобраться без союзного Министерства путей сообщения. Не мне же скакать в Москву? И эффективность не та, и здесь работы невпроворот. Мы же — газета. Ежедневная!..
«Наверно, и брови вздернула», — подумал Никритин, заметив, как порывисто шевельнулась она.
— Нет... — вновь опадая, сказала она. — Нет... Вы просто неверно представляете себе нашу работу.
— Ну так познакомьте меня с ней, с вашей работой! — непроизвольно резко ответил Никритин: снисходительности он не терпел.
— Это идея... — помолчав, сказала она. — Знаете... у нас есть свой художник. Но... вы не обижайтесь... он — бездарный и самонадеянный дурак. Как говорит один наш товарищ, не будь языкаст — давно бы ворона утащила... — Подражая чужому голосу, видимо передразнивая все того же художника, она докончила: — Вы поняли мою мысль?