— Хорошо... Ты все наскакиваешь на Таланова... — произнес он. — Что же, ты полагаешь, что он совершенно мертвая величина? Но в свое время на нас работали даже такие люди, как спецы. Люди другого мира, другого мировоззрения. А Таланов ведь не из их числа...
— Согласен... Но расшевелите его, так?.. Я не умею... — ответил Ильяс, приложив руку к груди. — Когда слышу его равнодушный голос, кровь у меня закипает!..
— Та-а-к... — зловеще сказала Эстезия Петровна. — Рофа, бери персик.
Муслим захохотал. Рофаат прихватила мясистый, покрытый серебристым пушком плод, и женщины приступили к Бурцеву.
— Хай, хай, Рофаат... — пыталась вмешаться Хайри.
— Э, уговор есть уговор, — остановил ее Муслим. — Пусть узнает... Не умрет, э...
Приподняв подбородок, Бурцеву натерли спереди шею. Мельчайшие волоски впились в запотевшую кожу, вызывая нестерпимый зуд. Бурцев дернулся и, опрокинувшись на спину, стал чесаться.
— Коварные азиатки!.. — рычал он под общий хохот. — Инквизиторши!..
Ильяс пытался улизнуть, но был пойман и тоже натерт, несмотря на истошные вопли. Поднялся переполох, перебиваемый смехом и криками.
— Ой, умру!.. — хохотала Эстезия Петровна. — Еще бы нашего Таланова натереть! Какой бы у него был вид...
— Ага! — подскочил Ильяс. — Таланов — это завод, так? Натереть!..
Эстезия Петровна взвизгнула и бросилась в виноградник, Ильяс помчался за ней. Обежав вокруг сада, они снова вернулись к суфе, и тут Ильяс поймал ее.
— Натирайте! — сказал он Бурцеву и, вложив ему в руку персик, уселся в сторонке. — Посмеемся и мы...
Но Бурцев медлил.
Эстезия Петровна вскинула на него ресницы.
— Что же вы? — одними губами прошептала она. — Трите, на нас смотрят...
В глазах ее были и ласка, и упрек.
Бурцев слегка провел персиком по нежной шее.
— Мама!.. — охнула она, и все опять засмеялись.
— Хай, хай, довольно!.. — уговаривала Хайри. — Пейте чай...
Бурцев очистил плод от тонкой шкурки и, разделив, протянул половинки Рофаат и Эстезии Петровне.
— Получайте ясак, — сказал он. — Да будет мир!..
...Сумерки на глазах переходили в ночь. Гасли одна за другой краски, словно их съедала синеватая дымка повлажневшего воздуха. Казалось, по-иному начал журчать арык, по-иному начали шелестеть листья. Какая-то задумчивость распространилась кругом. Бледная луна постепенно наливалась яркостью на темнеющем фоне неба.
— Пора ложиться, э, Димка... Опоздаем завтра... — сдерживая зевок, сказал Муслим. — Мы со старухой пойдем в дом, вы с Ильясом оставайтесь здесь, айван отдадим Эстезии Петровне и Рофаат. Хорошо будет, э?..
— А хватит на всех места? — спросил Бурцев.
— В узбекском доме чего много — одеял!.. — засмеялся Ильяс. — На всех хватит.
— Пашахану натяните здесь, — сказала Хайри, унося самовар.
Установив по углам суфы специальные жерди, натянули пашахану — квадратную марлевую палатку для защиты от москитов.
— Может, женщин положим здесь? — сказал Бурцев, оглянувшись на открытый айван.
— Нет, нет, — возразила Эстезия Петровна. — Нас не тронут москиты, а вас, непривычного, загрызут... Оставайтесь здесь...
Стоящая невысоко луна запуталась в черных ветвях персикового деревца. Свет ее окрашивал голубым мерцанием марлю пашаханы.
Бурцев закурил и, погрустневший, улегся рядом с Ильясом. Его удивляло поведение Эстезии Петровны. Как-то расцветшая, оживленная, она все же ни одного мгновенья не осталась с ним наедине, словно умышленно избегая его. Стыдилась ли на глазах у всех обнаружить свое чувство или просто хотела его помучить? Пожалуй, первое... Слишком независима, чтобы без нужды лукавить... Но грусть от понимания этого не рассеивалась...
Завозился в клетке и подал голос перепел.
— Это — там? — кивнул в сторону виноградника Бурцев. Днем он заметил в ишкаме клетку, похожую на монгольский шатер.
— Да... — ответил Ильяс. — Мальчишки подарили матери...
«Пить-пилить, пить-пилить, — громко и отчетливо выговорила птица. — Пить-пилить...»
Огонь, зажженный в доме, погас. Из открытых окон не доносилось ни звука. Донесся с айвана сдавленный смех Рофаат, и там тоже настала тишина.
Бурцев начинал дремать, когда послышался голос Эстезии Петровны:
— Мужчины, я иду...
— Идите, ханум, у нас открыты только сердца, — сонно отозвался Ильяс.
Она просунулась под легкий марлевый полог.
— Ильюша, тебе Рофа что-то хочет сказать... — прошептала она.
Ильяс минуту непонимающе медлил, затем, живо приподняв полог, скатился на землю. Его согнутая тень метнулась к айвану.
Эстезия Петровна обтерла ладошкой ступни и легко взошла на суфу. Поджав босые ноги, она опустилась рядом с Бурцевым. С бьющимся сердцем он смотрел на нее, видел поблескивающий краешек глаза и молчал. Запахнув халатик, она разглаживала короткий подол, стараясь натянуть его на прижатые друг к другу круглые колени.