— Да!.. — твердо сказал Бурцев, обернувшись к нему, и заметил, как внезапно осекся на полуслове Муслим.
— Плохо!.. Эх, плохо!.. — встряхнул рукой Арзуманов, словно к ней что-то налипло, и снова зашагал. — Не юноши, казалось бы.
— Он жениться хотел, э!.. — неуверенно сказал Муслим, вопросительно глядя на друга.
— Так за чем же дело стало? — резко обернулся Арзуманов.
— Это зависит не от меня... — хмуро ответил Бурцев. — Большего я сказать не могу...
— Плохо!.. Эх, плохо!.. — повторил Арзуманов. — Неужели вы не понимаете, что по этому пункту вас и будут бить? Пища для скандала благодарная...
Бурцев, стиснув зубы, молчал. Было тяжело и омерзительно сознавать себя почти беззащитным перед явной подлостью.
— Не принимайте меня за ханжу... — остановился возле него Арзуманов. — Но я советовал бы вам еще раз поговорить... если, конечно, причина в ней...
— А какова будет цена браку, совершенному под таким давлением? — зло спросил Бурцев. — Речь идет о душе человеческой, а она не бывает прямой, как линейка, случаются и зазубрины!..
Арзуманов отошел к окну и задумался.
— Заявление официальное, не анонимное... — произнес он. — С этим нельзя не считаться...
Арзуманов обернулся и взглянул на Муслима.
— Вот что... — сказал он, пощипывая полную губу. — Приди-ка ко мне с Талановым... Послушаем его самого... Поговорим...
Он пристукнул кулаком в раскрытую ладонь и сказал Бурцеву:
— Разберемся, работайте спокойно... Но... душа душой... она ведь и неизменной не остается...
— Знаю... — усмехнулся Бурцев. — На то и надеюсь.
В подъезде, прежде чем сесть в машину, Бурцев притянул к себе Муслима.
— Муся!.. — сказал он, сжав его руку. — Не надо, чтобы она знала...
— За кого принимаешь, э?.. — отстранился Муслим и дернул к себе дверцу машины. — Садись!..
...Взбежав на верхнюю площадку лестницы, Бурцев увидел Эстезию Петровну. Откинув голову, она прислонилась к косяку двери, ведущей в коридор, и курила, чего почти не делала обычно в рабочее время. Она шагнула навстречу и, придержав его, произнесла вполголоса:
— Приехала комиссия из главка... Три человека... — В голосе ее слышалась подавленная тревога.
Значит, ждала, чтобы предупредить!..
— Где они? — спросил Бурцев.
— У Таланова... — сверкнула она потемневшими глазами.
— Что ж, пойду... — двинулся он. — Ты не тревожься...
Она на мгновенье приникла к нему боком.
Бурцев благодарно взглянул в ее бледное, ободряюще-серьезное лицо и пошел по коридору легким пружинящим шагом.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
(ВМЕСТО ЭПИЛОГА)
Было еще светло, а вокруг испытательного стенда давно горели сильные электролампы. Желтые, они таяли в желтом свете заходящего солнца, и становилось непонятно — они или солнце золотит выжидающие глаза людей, плавится бликами на закруглениях нового станка, окрашенного в серо-стальной цвет.
Ильяс привинтил медную пластинку с маркой завода, поднялся с колен и согнутым указательным пальцем смахнул капли пота со лба. Озорно сверкнул его золотой зуб, взорвав, словно искра, нависшее молчанье. Люди задвигались, засмеялись, хлопая друг друга по плечам, пожимая руки.
— Кача-а-ать!.. — пронзительно, с металлическими нотками в голосе, закричал Коршунов. Сдвинув кепку козырьком назад, он первым подступил к Ильясу.
Вскидывали дружно и высоко.
— Конс... трукторов ка... чать... так? — кричал Ильяс, распластываясь в воздухе. — Хва... тит... так?..
Качали конструкторов. Потом — Бурцева. В один из взлетов он увидел, как к Вечесловой протолкалась Симочка и что-то сказала. В следующее мгновенье Эстезия Петровна обернулась к нему, помахала рукой и стала выбираться из толпы. «Почта, должно быть... надо бы взглянуть...» — подумал Бурцев. Но ему не скоро удалось освободиться.
Смех, шум, беготня продолжались. Качали уже всех подряд. Дошла очередь и до Таланова. Молчаливый больше прежнего, внутренне сникший, он, однако, не утратил до конца респектабельности. Лишь выражение скорбного недоумения, с которым он вернулся из горкома, казалось, навсегда застыло на лице Таланова.
— Случаются, конечно, домашние разговоры. Бывают минуты, когда хочется, чтобы и тебя кто-то пожалел... хотя бы жена... — сказал он тогда, мучительно морщась. — Но, поверьте, к этой мерзости я...
— Верю, — вздохнул Бурцев. — Верю... — И чувство непроизвольной жалости шевельнулось в нем. «Конечно же он не подонок — интеллигент, — подумалось ему. — Человек... со всеми слабостями... Но жди бед, когда слабый закусит удила... М-да, нет мира под оливами...»
Бурцев с иронией наблюдал за ним.
Сняв чесучовый пиджак, Таланов передал его кому-то из рабочих и стоял, ожидая, когда начнут качать. Словно человек, участвующий в некой торжественной церемонии, он плотно сомкнул губы и приосанился.