Бурцев засмеялся.
— Пойдем, Муся!.. — подтолкнул он Муслима.
Муслим взял его за плечи и незаметно указал на Чугая, к которому подбирался Коршунов. Слесарь сдвинул кепку еще дальше на затылок и, присев за спиной незадачливого председателя завкома, засвистел в два пальца. Чугай дернулся длинной фигурой и отскочил в сторону. Раздался хохот.
— Видал, э?.. — посмеивался Муслим, проталкиваясь с Бурцевым между сборочными верстаками. — Никто не будет голосовать за него...
Когда Муслим и Бурцев вошли, Вечеслова заканчивала разбор поступившей корреспонденции.
— Победители идут, Эстезия Петровна!.. Где аплодисменты, э!.. — сказал Муслим, расправив усы.
— Новости из главка? — спросил Бурцев, заметив в ее руке бумагу со знакомым штампом.
Эстезня Петровна виновато вскинула голову. В карих глазах ее стояла почти физическая боль.
— Я приношу только дурные вести... — произнесла она грудным рыдающим голосом и, бросив бумагу на стол, выбежала из приемной.
Бурцев поднял документ. Это был приказ, — «копия в горком», — которым ему объявлялся выговор «за неоправданные действия, приведшие к срыву планового задания». Результат работы комиссии главка на заводе...
— Спасибо вашему отцу, э!.. — плюнул Муслим и, помолчав, стукнул кулаком по столу: — Снимем выговор! Мнение партбюро для них ноль?.. В горком пойду, в ЦК пойду — снимем!..
Он взглянул на Бурцева, который щурил глаза и спокойно улыбался.
— Чего стоишь? — сказал он и сам улыбнулся. — Беги, э!..
Эстезия Петровна стояла на лестничной площадке, у перил, и ладонью вытирала глаза.
— Ну что ты, опомнись... — сказал ей на ухо Бурцев и взял ее за плечи. — Есть из-за чего расстраиваться...
— Обидно же... — чуть дернула она плечом.
— Мне даже совестно... Я, видимо, меньше всех огорчен... — усмехнулся Бурцев. — Дела-то идут, это — главное... А контора пусть пишет...
Эстезия Петровна прислонилась к нему и молча взглянула снизу вверх.
— Знаешь что... Возьми-ка машину и поезжай домой... Давно пора... — сказал он мягко. — Ну, я прошу, не отказывайся!.. Принести тебе сумочку?..
Она снова взглянула, и губы ее дрогнули в едва заметной улыбке. Она утвердительно прикрыла веки.
Вернувшись через минуту, Бурцев увидел, что с нижней площадки лестницы подымается Таланов. Эстезия Петровна рывком открыла сумочку, торопливо провела по лицу пуховкой, и Бурцев взял ее под руку. Гордо неся голову, она прошла мимо Таланова, отшатнувшегося, уступая дорогу. Перед ним-то уж она не собиралась обнаруживать свою слабость и не без злорадства отметила, как скосились в сторону его зеленые глаза при виде спускающейся навстречу пары.
— Я, может, задержусь... Не жди, обедай... — шепнул Бурцев, усаживая ее в машину, и обернулся к шоферу: — Отвезешь, Миша, и можешь быть свободным...
Когда Муслим, Бурцев и Ильяс, закончив оформление документов на новый станок, вышли из проходных ворот, было уже темно. Прикуривая, Бурцев зажег спичку, и огонек ее метнулся в золотом зубе Ильяса, с лица которого весь вечер не сходила улыбка.
— А поедемте-ка ко мне?.. — предложил вдруг Бурцев. — Надо же отметить такой день?..
— Нет, поздно... — мотнул головой Муслим и засмеялся. — К тебе поедем знаешь когда?.. Знаешь, э?.. Передай привет, скажи — все хорошо будет!
— От мамы, от Рофы, от меня привет, так? — сказал Ильяс. — Все приедем.
Бурцев промолчал и лишь слегка вздохнул.
Как откатившаяся волна, схлынули впечатления дня, оставив в душе не усталость, а какую-то сладостную истому. Расходиться не хотелось, и все трое продолжали стоять, время от времени вздувая огоньки сигарет.
Потянул неслышный ночной ветерок. Дохнул раз, другой — и растворился в зашипевшей, как вода, темной листве акаций.
...Есть своя прелесть в преодолении препятствий. Ни с чем не сравнимое чувство облегченного полета приносит человеку каждая творческая победа, и — пусть он знает, что впереди будут и падения, и ушибы, — однажды изведанное чувство толкает в полет, придает сил для дальнейших устремлений.
Испытывая что-то подобное, Бурцев шел по вечерним улицам.
После духоты нагретых за день помещений воздух улиц казался сладковатым, словно возле тележки мороженщика. Вокруг матовых шаров, повисших над асфальтом, бледным сияньем курилась мелкая пыль. Черные тени деревьев косо ложились на тротуар. Шаркали шаги гуляющих, щелкали в руках девушек веера. Горели в витринах длинные трубки ламп дневного света, словно наполненные синей морской водой...