— Бр-р... холодно! — сказала девушка, вылезая из воды, и улыбнулась виновато.
И снова Никритин почувствовал, как бесследно тает в нем ледок злости. «Что я, собственно, злюсь? — подумал он, пристыженный чужой искренностью. — От неправоты своей?»
Девушка повозилась возле машины и обернулась к нему, протягивая простыню:
— Подержите, пожалуйста, я переоденусь.
Никритин в первое мгновенье не понял ее, затем кровь бросилась ему в уши. Он сидел не двигаясь.
— Что же вы?.. — изумленно вскинула она брови и вдруг расхохоталась. — Вот не думала, что художник может застыдиться!.. Ну же!..
Никритин неловко подошел к ней, неловко развернул простыню.
«Хорош я, должно быть, со стороны!» — усмехнулся он про себя, слыша, как за тонкой преградой торопливо шуршит одежда. Но злость уже не возвращалась.
— Ну вот... Спасибо... — сказала наконец Кадмина, беря у него из рук простыню, и близко, без улыбки заглянула ему в глаза, будто хотела убедиться, что никакой двусмысленности между ними не возникло.
Никритин слегка кивнул понимающе. Он затоптал каблуком окурок и неторопливо направился к своему мольберту.
День угасал. Лишь кромка снегов на хребте Большого Чимгана еще светилась бледно-желтым сиянием, обозначая границу между небом и горами. С волнами по-весеннему быстро холодеющего воздуха наплывала необъяснимая печаль сумерек. Все теплые тона подернулись пеплом, утратили определенность цвета, а синеватые холодные тона стали гуще, словно налились темнотой.
Никритин, задумавшись, протирал скипидаром кисти и вздрогнул, когда его окликнула Кадмина.
— Ну как, вы готовы? Едемте! — Голос ее в повлажневшем воздухе прозвучал резко и звонко.
И снова он подчинился, словно это разумелось само собой. Разместив свои вещи на заднем сиденье, он уселся рядом с Кадминой, краем глаза следя за ее легкими, сноровистыми движениями. Она уверенно развернула машину и красиво выехала на дорогу. Лицо ее приняло сосредоточенно-небрежное выражение, характерное для опытных водителей.
Пустынная в этот час дорога все еще поблескивала каким-то отраженным светом, и Кадмина не зажигала фар. Ехали почти в темноте. Молчали.
Никритин, порывшись в кармане, вытянул помятую, искривленную сигарету, сложил ладони лодочкой и зажег спичку. Трепещущий огонек осветил его твердый подбородок с продольной вмятиной и хорошо очерченные полноватые губы. Щурясь от дыма, который ветром наносило в глаза, он силился разобраться — по выработанной самим системе, — что же лишило его покоя, что лишило творческого равновесия, приходящего как результат перенесенных волнений. Не воспринятый рядовым зрителем этюд? Нет. К тому времени, когда появилась Кадмина, он уже чувствовал — хоть, может быть, и не сознавался себе в том, — что не смог добиться желаемого. И в конце концов это всего лишь этюд, неудачный, но полезный, и он один мог знать, какую пользу принесет ему сегодняшнее утро... Вторжение самой Кадминой? Нет, и не это. Мало ли с кем приходится встречаться, и мало ли приходится выслушивать дельного и пустопорожнего...
Никритин вытянул руку в окно, чтобы скинуть пепел, и пучок искр прочертил мглу.
Стало совсем темно. Впереди замерцали разбросанные пятна огней, и Кадмина включила подфарники, осветила номер машины.
— Чирчик! — коротко сказала она и снова замолчала.
Мелькнули освещенные окна — голубые, розовые, зеленые... Мысли Никритина стали расплываться: мерное гуденье мотора, шин, всей машины действовало усыпляюще.
Уже на выезде из города, под ярким фонарным столбом, раздался близкий взрыв. Никритин раскрыл смежившиеся было глаза.
— Ну вот, начинается... — сказала раздраженно Кадмина. — Тут поишачим: запаски у меня нет.
Она отъехала к обочине дороги, остановила машину и вылезла из-за руля. Откинув дверцу, Никритин тоже ступил во тьму, освещенную качающимся фонарем. Кадмина сидела на корточках возле заднего колеса машины. Наконец она разогнулась.
— Лопнул баллон, — сказала она, отряхивая руки. — Придется подкладывать манжету и вулканизировать камеру. — Помолчав, она добавила: — Если хотите, можете уехать автобусом — остановка недалеко.
— А вы? — неуверенно спросил Никритин. По совести говоря, он был готов принять ее совет: его уже начинало подташнивать — и проголодался, и обкурился.
— Что — я? — ответила Кадмина. — Не бросать же машину! Сказано: любишь кататься — люби и баллоны бортовать. Придется нажить мозоли.
— Что ж, буду вам помогать, — усовестился Никритин.