— Не чуди! Держи хвост пистолетом!..
«Не чуди!..» Сам ты чудной старик!» — думал Никритин, поднимаясь по щербатым ступеням на второй этаж. Удивляло, что старик сохранил еще наивную и беспощадную прямолинейность двадцатых годов, словно временами падали на него отблески старых газет, с которыми он возился, — щемящих, хватающих за сердце соседством высочайшей мечты и неимоверных тягостей.
Да, чудной старик... И это хорошо, что чудной...
В узком длинном фойе было не протолкнуться. Медленно двигались, перемещались — спины, головы, плечи. И от этого движения празднично вспархивал свет, падающий сквозь цветные витражи поверх широких окон. Поскрипывал неплотно уложенный паркет.
Скользящим шагом подлетел, протиснулся Игорь Шаронов, друг не друг — приятель.
— Слушай, Леш... — глянув по сторонам белесыми глазами, он оттеснил Никритина к стене. — Слушай, есть заказ. Возьмем на пару?
— Какой? — рассеянно спросил Никритин, озираясь и кивая знакомым.
— Оформительский, — как-то суетливо зашептал Шаронов. — Так, портретики передовиков в одну краску, лозунги на кумаче, диаграммы... Ну как, идет? Огреть их можно — м-м-м!..
Никритин опустил взгляд, всмотрелся в старообразное лицо приятеля — возбужденное, выжидающее.
— Иди ты, знаешь... — тряхнул он плечом, скидывая его цепкую, обезьянью руку.
— Ну, так и знал! — по-мартышечьи сморщился, загримасничал Шаронов. — Пижон! Невинности его хотят лишить, первородства живописного. Как был, так и остался пижоном. Копировщик несчастный!..
В раскрывшиеся двери зала, как в воронки, хлынули люди — и Шаронов затерялся в общем потоке.
Все еще нервно кривя губы, Никритин уселся сзади, поближе к двери. Перешагнув через его ноги, рядом уселся Афзал — однокашник-суриковец.
— Где пропадал? — негромко спросил он. — Мамашка даже спрашивала... Пишешь что-нибудь?
— Так, ерунда... — покосился Никритин на его серьезное лицо, непривычно белое для узбека, с черными писаными бровями.
— Приходи, покажу кое-что, — поерзал Афзал, устраиваясь удобней. — Плов сделаем, попишем вместе... Сам знаешь, моя мастерская — айван, настоящий пленер.
Зазвенел в президиуме колокольчик, зал понемногу стих. Съезд вступал пока что на привычный путь.
Вступительное слово председательствующего. Оглашение приветственных телеграмм. Доклад...
Все — солидно, скучновато, дремотно.
Никритин вычерчивал, слушая вполуха докладчика, замысловатый орнамент в блокноте, специально изданном к съезду. Наконец он поднял голову, оглянулся. Впереди наискосок возвышалась на прямой массивной шее откинутая голова Скурлатова — шефа, наставника. Густая коричневая шевелюра с редкими взблесками седины.
«Подойти в перерыве? А стоит ли...» Вспоминался последний разговор с ним...
Это случилось на другой день после обсуждения «Жизни». Скурлатова почему-то не было в комиссии, и Никритин понес картину к нему домой.
Знакомая дверь, обитая черной запыленной клеенкой. Медная табличка с именем хозяина, от которой веяло чем-то старомодным. Кнопка звонка.
Открыла дверь Инна Сергеевна — в пестром застиранном платье, покрытая платком, собранным в узел на лбу. Видимо, затеяла уборку...
— О-о-о, Алеша!.. — пропела она. — Здравствуйте, милый! Заходите. — Она прикрыла дверь и обернулась: — Принесли что-то новое?
— Покойницу... — усмехнулся Никритин.
— Ну-ну, не так мрачно! — тронула его за локоть Инна Сергеевна. — Идите, он в кабинете. Я приду к вам посмотреть.
Иван Матвеевич полулежал на диване, запахнувшись махровым халатом, и, попыхивая трубкой, читал.
Подняв глаза на Никритина, он отложил книгу. «Дидро, «Салоны», — прочел на обложке Никритин.
— Видишь, приболел немножко, — ткнул мундштуком трубки в перевязанное горло Скурлатов. — Ну, показывай, что скрывал от меня... Обсудили вчера?
— Осудили... — поиронизировал Никритин, развернув картину и устанавливая ее на стуле.
Скурлатов поднялся с дивана, пыхнул трубкой, сощурился сквозь дым. Долго молчал, склонив голову и разглядывая холст.
...Очень юная обнаженная девушка вполоборота к зрителю. Вступила в воду — и запрокинула голову, вскинула в восторженном порыве руки к оранжевому диску солнца, просвечивающему через тонкое облачко. Краски напряженно-насыщенные, локальные: ультрамариновая вода, пронзительная зелень листвы, берлинская лазурь неба. На переднем плане — полоска ярко-палевого песка с четкими фиолетовыми тенями... Все нарядно, мажорно, несколько условно.
Скурлатов снова пыхнул трубкой и, не глядя на Никритина, спросил: