Тут же была выдержка из директивы, которую гитлеровское командование отправило своим войскам. В ней говорилось, что
«русские имеют автоматическую многоствольную огнеметную пушку... Выстрел производится электричеством... При захвате таких пушек немедленно сообщить...»
Тем, кто захватит «секретное оружие» или сдаст его командованию немецкой армии, были обещаны высшие ордена фашистской армии, огромные денежные суммы и отправка в тыл Германии «для наслаждения всеми благами жизни».
— Понятно? — спросил меня бригадный комиссар. И, не ожидая ответа, продолжил: — Гитлеровцы охотятся за нашими «адскими мясорубками», охотятся хитро, выбрасывают специальные диверсионные группы захвата. Так что будьте начеку. В любых условиях враг не должен получить никаких данных о гвардейских минометах. Если возникнет безвыходное положение — чего на войне не случается! — боевые установки и боеприпасы взорвать. Ясно?
— Ясно, товарищ бригадный комиссар.
— И еще: доступ к реактивным установкам, кроме боевого расчета, — только для командира и комиссара. Все. Желаю удачи.
...Этот разговор происходил примерно через год после очень важного, прямо скажем, исторического события: в ночь на 3 июля 1941 года из Москвы по Можайскому шоссе вышла странная по внешнему виду воинская часть. На фронт шла Первая отдельная батарея реактивной артиллерии, в то время единственная в Красной Армии и во всем мире. Позднее артиллерию эту в тылу и на фронте назвали ласковым словом «катюша». Это была родоначальница нового грозного советского оружия, которое сыграло выдающуюся роль в разгроме фашистских полчищ.
И вот теперь мне предстояло самому убедиться в мощи этого оружия.
Это было за несколько дней до нового, 1943 года, при штурме Великих Лук. Я был на наблюдательном пункте.
Командир установки доложил по телефону на НП: «К бою готовы!» И командир бронепоезда сразу же скомандовал: «Залп!»
С того места, где находились «катюши», донесся оглушительный рев и скрежет. Поднялись черные клубы дыма. И тут же взметнулись ракеты, оставляя за собой ясно видимые следы — беловатые, курчавые, которые как бы таяли в морозном воздухе.
Почти сразу же у трансформаторной будки с грохотом, с воем и ослепительным блеском начали рваться термитные ракеты. Все вокруг будто было окутано огнем. Там долго что-то ухало.
Потом постепенно начало стихать. И как-то совсем незаметно, очень быстро стало темнеть. Наступила тихая-тихая ночь, сыпался снег. Только изредка взлетала мертвенно-белая ракета, на какие-то секунды освещала железнодорожное полотно и гасла. Тьма становилась еще гуще. Немцы, оглушенные и подавленные атакой «катюш», нервничали: они боялись налета бронепоезда и десанта.
Вместе с командирами боевых установок я сидел в землянке-блиндаже. Топилась печка, сделанная из проржавленного ведра, горела лампа-коптилка. Мы обсуждали, как прошло «боевое крещение», кто отличился.
— Как вела себя материальная часть? — спросил я командира установки Коршунова.
— Отлично! — ответил он. Потом прищурился и с какой-то особенной гордостью добавил: — Так заводская марка какая! Наша, уральская, челябинская!
— Челябинская? — обрадовался я. — Значит, из нашей области!
— Так вы чего же молчали, товарищ капитан? Стало быть, земляки вы с «катюшей»?
— Выходит — земляки.
Челябинские «катюши»...
Только три десятилетия спустя я получил возможность рассказать (и то очень бегло) о тех, кто строил реактивные установки на Челябинском заводе имени Колющенко.
Признаюсь, что пока я к этой теме только-только прикоснулся. Еще предстоит долгое копание в исторических фактах и документах, о которых пока не могу иметь суждения ввиду недоступности многих подлинных материалов. Предстоят также долгие и терпеливые беседы с участниками этих событий. Все это — впереди.
И было искушение: «Не надо торопиться. Следует подождать!»
Но жгучее стремление к 30-летию Победы вспомнить добрым словом создателей «катюш», — это стремление победило все. Пока не поздно, хочу поторопиться: то, что упущено, может исчезнуть навсегда.
Однако ограничусь сейчас интервью с одним из тех людей, которые в те строгие и трудные роды стояли в центре событий, — с бывшим главным конструктором завода имени Колющенко Семеном Михайловичем Тарасовым, ныне пенсионером, одним из создателей заводского музея.
Мне с ним очень интересно было беседовать. Его воспоминания углубляли и обогащали то, что я узнал от других, из некоторых документов.
Невольно пришли на память прекрасные и мудрые слова Льва Толстого:
«...Это была действительность, это было больше, чем действительность: это была действительность плюс воспоминания».
Тарасов, естественно, не молод, говорит тихо, медленно, с одышкой. Иногда он загорается молодым энтузиазмом, и худощавое лицо его как бы озаряется внутренним светом.
О чем же вспоминал Семен Михайлович Тарасов?
Уже летом 1941 года завод получил задание — начать производство реактивных установок БМ-13 и реактивных снарядов M-13l
— Меня вызвали к директору завода Сергею Алексеевичу Полянцеву. Зашел в кабинет, а там, кроме директора, — заместитель министра Николай Иванович Кочнов и другие не знакомые мне люди. Рассматривают какие-то чертежи. Озабоченные, хмурые лица, чувствуется — чем-то взволнованы. Полянцев обращается ко мне: «Взгляни, Семен Михайлович, на эти чертежи». Подошел, внимательно вглядываюсь в одни чертеж, другой, третий... Все молчат, ждут. Спрашиваю: «Что от меня требуется?» Заместитель министра говорит: «Товарищ Тарасов, дело архиважное, сверхсрочное и абсолютно секретное. Это — наше новое реактивное оружие. От вас требуется вот что: собрать очень узкий круг людей, крайне вам необходимых, составить спецификации, нормы расхода материалов. Понятно?» А Полянцев добавляет: «Чертежи из комнаты не выносить ни под каким видом. Сборочный чертеж сдать немедленно».
Так это началось...
Тарасов со своими помощниками просидел над чертежами около полутора суток. Когда закончили работу, только-только начало светать. Пристроились на несколько часов передохнуть прямо на столах кабинета.
А с начала рабочего дня вновь закипела работа. Выдали все заявки на сырье, материалы. Под руководством М. С. Арасланова, Н. М. Гончаренко приступили к подготовке инструмента, технологических инструкций.
И с первых же шагов — трудности...
Тарасов оперся головой на руку и задумался, как бы что-то вспоминает. Или заново переживает то, что сейчас вспомнил и очень ему дорого.
Деликатно прерываю это молчание.
— Вы говорите: возникли трудности...
— Да, да... О, их было очень много, этих неожиданных и самых невероятных трудностей. Например, история с фермами. Варим фермы, а работа эта особой точности требует, ведь как-никак — вооружение, артиллерия. А тут, как на грех, при сварке «ведет» конструкцию. Чего только не придумывали — не получается. Какой-то секрет нужно отгадать, а какой? Смотришь — неточность составляет какой-то миллиметр, один-единственный миллиметр. А контролер ОТК по фермам Евдокия Люшина — ни в какую. Не принимает.
Тарасов вспоминает, с какой яростью и напряжением сил искали решение задачи. Вспоминает ночные заседания парткома (днем нельзя было отрывать людей, рабочий день длился 12—14 часов). Пригласили на завод группу рабочих и мастеров с московского завода «Компрессор», вместе с ними продолжали поиск. Сутками «колдовали»: то паяльной лампой подогреют, то «компресс» положат.
Парторг ЦК ВКП(б) на заводе С. М. Пилипец расспрашивал, вникал в суть вопроса, потом отводил Тарасова и начальника цеха № 15 Александра Аверьяновича Вдовина в сторону, говорил им: «Как же так: коммунисты — а не можете трудности преодолеть? Не в нашем это характере! Выдержите или варягов звать? Ведь из ЦК каждый день звонят. Из ГКО — что ни день вопрос: нужна ли помощь?.. Так как?» Одолели мы эти фермы. Вспоминаю: с каким напряжением, с какой огромной затратой сил велась эта работа! Дни и ночи. Ночи и дни напролет, без сна и отдыха. Люди, словно из самой крепкой стали. Мастер Александр Николаевич Гусак, сварщики Ефрем Трофимович Рябенький, Исаак Израйлевич Дубинский... Множество молодых парней, совсем мальчишек. Откуда мужество бралось, силы...