Он выйдет к трибуне торжества, взволнованный и чуточку растерянный. Уберет со лба прядь черных волос и посмотрит на свои руки, не зная, куда их деть. Руки он вытянет по-солдатски и скажет слова сердечной, искренней благодарности, добавит, что высокая награда по праву принадлежит тому коллективу рабочих людей, где и он среди них. Он будет говорить о том, что поднимается из года в год значение государственного плана, поднимается наша ответственность за его выполнение и что есть в бригаде «порох в пороховнице», задор, молодость, силы — есть!..
Грамотный, серьезный, научно обоснованный план не просто перекрыть. Для этого нужна талантливая новаторская работа, которая бы революционизировала процесс производства новыми достижениями мысли, творческими делами, глубинными проблемами техники, новым опытом.
Он, верно, думал, работая, что все геройское и громкое — в прошлом. 18 января телетайп отстучал:
«...Присвоить звание Героя Социалистического Труда...».
И на его долю хватило!
Была трудная, каменистая тропа Обручева. Была титаническая работа Королева. Были изнурительные расчеты Циолковского. Были долгие рабочие будни Курчатова. Большие ученые, прославившие человека, шли в науку простыми тружениками. Мальцев остался ученым в крестьянских сапогах. Гагарин готовил себя в рабочие.
Они не ладили себе крыльев. Их поднял труд и талант. История вознесла их сама. Они и есть наша рабочая слава, те, что каждый день просто ходят на работу и отдают ей все силы и способности. Из года в год делают одно и то же полезное дело: растят хлеб и учат детей, лечат больных и строят дома, собирают станки и делают книги.
Электросварщик Николай Атаманюк — с ними.
БОРИС КАЛЕНТЬЕВ
ПИСЬМО ИЗ ДЕТСТВА
Пишет бабка
из деревни:
май, мол, нынче —
сущий юг.
Жду тебя
ко дню рожденья,
приезжай.
Купи мне, внук,
электрический
утюг.
А еще,
чуть не забыла,
(старость —
памяти уж нет)
Люся Гурина
просила
передать
тебе привет.
Приезжай скорей,
мой свет.
Люська!
Это ж та девчушка,
та, что
двадцать лет назад..
Вспоминается:
в ракушках
речка Пандуга
и сад,
и садовник
дед Игнат.
Да компания такая:
Василек-дружок,
да я,
да рыжущая,
худая,
не девчонка —
сноп огня,
Васьки Гурина родня.
Ели вместе,
спали вместе.
Что там — восемь лет...
Но вслед
нам враги:
— Жених с невестой!..
А врагам —
по восемь лет.
Мы врагам —
язык в ответ.
А потом —
как будто
буря!
Кто-то здесь,
а кто-то —
там...
Знаю
только:
Васька Гурин
на заставе —
капитан.
И ни писем —
хоть бы слово...
И ни встречи —
хоть бы раз...
Знаю только:
Люська снова
в той деревне,
но без нас.
Учит в школе
«Вас ист дас».
Память кошкой
душу лижет...
Соберусь,
наверно, в путь!
Под окном
у этой рыжей
так мечтаю
щегольнуть!
Только
чем бы щегольнуть?
Что я сделал?..
Что я мог бы
сделать
для своей земли!..
Край родимый —
слишком много
дал мне
песен и любви.
Нет, старушка,
не зови...
Я послал
посылку бабке,
что просила,
и конфет.
И открытку
С текстом кратким:
не болей
еще сто лет!
Люсе Гуриной
привет.
МИХАИЛ АНОШКИН
ОТПУСК В РОДНЫХ МЕСТАХ
Повесть
В Кыштым
Волнение охватило Андреева, когда поезд, останавливаясь, как говорят, у каждого телеграфного столба, добрался, наконец, до станции Бижеляк. Отсюда начинались истинно кыштымские места. В детстве ездил сюда за клубникой, которой было много на солнечных полянах за кирпичными сараями. На озере Улагач, в километре от станции, у деревни Селезни, ловил с отцом окуней. Ближе к Кыштыму, в пологих каменистых берегах, заросших диким малинником и шиповником, плескалось голубое озеро Акакуль — рыбное, красивое, издавна облюбованное под пионерские лагеря. В свои пионерские годы Григорий Петрович бывал здесь. Мало что осталось в памяти от тех времен, но вот военную игру запомнил на всю жизнь. Звеньевого Гришку Андреева выбрали тогда командиром отряда, и отряд бесславно проиграл сражение. Пионервожатый, бывший матрос, успокоил тогда:
— Выше голову! За битого двух небитых дают. Сам Суворов говаривал это!
Позже была настоящая большая война, которая опалила и Григория. Вот уже и после войны выросло новое поколение, и ребята послевоенных лет служат в армии. Неумолимое время!
Если до этого за окнами вагона мелькала степь вперемежку с березовыми рощами, которую географы называют колковой, то за Бижеляком густо зазеленела сосновая тайга и стало сумеречнее. На верхушках сосен догорал тихий июльский закат. Лес перемежался с вырубками, на которых дружно поднимался молодой сосняк.
Внезапно над молодыми соснами вырос светло-зеленый купол церкви. Знаменитая белая церковь — видно ее с любого конца города.
Прогремел под колесами мост через Кыштымку. Смиренная плотиной электролитного завода, она расплескалась в крутых берегах — в крутоярах, как говорят кыштымцы. Течет медленно, заросла ряской, кувшинками, камышами.
На крутых берегах гнездятся дома, сбегаются в улицы и уходят к центру города.
Из вагона Григорий выскочил первым. Приземистое желтое здание станции почти не изменилось. Только за последнее время с боков пристроили к нему служебные помещения.
Этот вокзальный дом повидал многое. Темной ночью провели здесь жандармы Бориса Швейкина, втолкнули в арестантский вагон и увезли на расправу в Екатеринбург. А десятилетие спустя, светлым июньским днем, вернулся он из сибирской ссылки в родные края. Ступали на эту землю и Михаил Иванович Калинин и Серго Орджоникидзе, и хранят об этом дорогую память кыштымцы.
А вон высятся Сугомак и Егоза, безмолвные и вечные часовые. Они всегда приветствуют приезжающих первыми, их отчетливо видно на горизонте еще у Аргаяша.
Дома в Кыштыме, в основном, одноэтажные, рубленые из сосен или заливные из шлака. Расселились по земле широко — с огородами, садами, амбарами, сеновалами. Улицы то стремительно взбираются на косогоры, то сбегают с них. Нет здесь звонкого движения как в Челябинске. Зато воздух — не надышишься. Притек он с гор, попахивает лесным дымком и настоем трав, а еще в июле — огородным укропом.
Давненько не живет здесь Григорий Петрович. И наезжает в гости редко. Потому и друзья в этом тихом городке у него почти перевелись.
И чудно как-то! Идет по знакомой улице. В иных местах даже камни горбятся те же самые, что горбились еще в его детстве.
А люди другие.. Неведомые.
Вот дом на углу Пушкинской и Республики — корпус, как называют здесь четырехоконные дома. Те же наличники, тесовые добротные ворота с резными украшениями. Даже лавочка-скамеечка у ворот сохранилась из тех немыслимо далеких времен. Прошумело над домом тридцать лет, а он вроде бы и не изменился.
Но постучи в окно и спроси:
— Здесь живет Михаил Муратов?
На тебя посмотрят с удивлением — это что же, человек с луны свалился? Убит Михаил Муратов в Отечественную, похоронен вдали от родного Кыштыма, на далекой Смоленщине.
Или еще один дом, тоже корпус, на улице Кирова, рядом с отчим домом. Идет мимо него Андреев и косится на окна. Никого не видно. А то появится чье-либо неведомое лицо: постояльцы. Сам хозяин в тихий летний вечер сидит у ворот на лавочке и разговаривает сам с собой. Ему семьдесят. Он почти глух. Волосы редкие, седые наполовину. Оброс седой щетиной, бреется редко — раз в неделю.