— Сейчас?
— Машина пойдет через полчаса, одного товарища подбросить туда надо. А пока смотри газеты. Чем томиться здесь, езжай. Позагораешь. А я прикачу к вечеру — сегодня газетный день.
— Прыткий ты, однако.
— Смотри, я тебя не неволю.
Редактор снова сел и стал дочитывать полосу. Андреев зашуршал газетами, через полчаса в кабинете появился шофер, уже пожилой грузный мужчина.
— Я готов.
— А где товарищ?
Шофер оглянулся на дверь, показывая этим, что товарищ шел следом за ним. И верно, в кабинет энергичным шагом вошла плотная женщина среднего роста, с валиком волос на затылке. Очки в массивной роговой оправе придавали лицу строгость. Женщина тряхнула редакторскую руку и сказала:
— Карета подана — нас в путь зовет дорога.
— Познакомьтесь, пожалуйста, — редактор простер руку в сторону Андреева. — Отпускник из Челябинска.
— Очень рада, — живо обернулась женщина и протянула ему свою руку. — Огнева.
Он назвал себя и мимолетно сумел определить, что глаза у нее большие и голубенькие. Ему даже показалось странным, что такие глаза упрятаны за стекла.
— Предлагаю отпускнику составить вам компанию, да что-то не вижу особого восторга с его стороны.
— Поедемте, — поддержала редактора Огнева. — Прогулка заманчивая! Вы бывали на Увильдах?
Григорий Петрович улыбнулся снисходительно:
— Бывал.
— Езжай, езжай, — подогрел еще редактор. — Часикам к пяти и я прикачу. Отдохнем вечерок вместе.
Андреев решился ехать. Редакционный газик бежал бойко, привычно подминая под себя километры. Дорога здесь хорошая, только недавно прошел грейдер. Грунт крепкий, не хуже асфальта.
Огнева сидела рядом с шофером. Ей, вероятно, лет тридцать пять. В крепких округлых плечах, обтянутых крепдешиновой кофточкой, во всей упругой фигуре чувствовался человек зрелый, в зените своего расцвета.
Дорога ныряла с косогора на косогор. По обе стороны медно-зелеными стенками тянулись сосны. Изредка между ними выделялись яркой зеленью березы.
Ехали молча. Андреев просто не знал, о чем сейчас надо говорить. Огнева, наконец, спросила шофера:
— Где-то здесь эти озера со странными названиями?
— Подъезжаем, — ответил тот.
Огнева повернулась к Андрееву, и опять он увидел ее голубенькие глаза в стеклянных застенках.
— Вы, надеюсь, слышали про эти озера — Тпруцкое и Нуцкое?
— Каждый кыштымец их знает.
— Представьте, я тоже имею основания считать себя кыштымкой, но узнала о них недавно.
— Неудивительно, вы — не рыбак.
— А почему они так называются?
— Все просто. Была здесь конная дорога — покосы, лесные делянки для заготовки дров. Возили рыбу с Увильдов. Груженый воз в гору идет туго. Хозяин и кричал на лошадь: «Ну! Ну!» С горы боязно, чтоб воз не разогнало. Вот и кричал: «Тпру! Тпру!» А поскольку одно озерко недалеко от подъема, его прозвали Нуцким, а другое соответственно — Тпруцким.
— Нет, неоригинально!
— Зато правильно.
— Ну, а слышали вы что-нибудь про Дунькин сундук и Самсонкин гроб?
— Читал. Книжка есть про них.
— А про Силантия Сугомака?
— Нет. Зато я про Липунюшку знаю! — по-мальчишечьи похвастался Григорий Петрович, чтобы подзадорить Огневу. Она живо обернулась и спросила обеспокоенно:
— Откуда?
— Дед один рассказывал.
— Так я и знала! Я его предупреждала — про Липунюшку пока никому не говори. Будет у меня публикация, тогда пожалуйста!
— А! — радостно засмеялся Андреев. — Теперь я вас знаю.
— Положим. А вы кто?
— Я? Отпускник.
— А профессия у отпускника есть?
— Журналист.
Она обхватила голову руками:
— Ах, как я опрометчиво поступила! Не поинтересовалась наперед, кого мне редактор в попутчики определил.
— Действительно!
— Вы же конкурент. Знаете, зачем я еду на Увильды?
— Понятия не имею.
— Послушать одну старушку. Для нашего брата фольклориста — она сущий клад. И что ценно — ее никто еще не открыл. Я буду первая.
— Не бросите же вы меня одного!
— Почему бы и нет?
В разговоре не заметил, как подкатили к Увильдам в том месте, где была деревушка Сайма. Газик влетел в тихую зеленую улицу и остановился враз, как вкопанный.
Рыбацкая деревенька Сайма стояла в стороне от большой дороги на берегу протоки, которую образовывал матерый берег и берег острова. Остров зарос липой, елями, ольхой и березами. На нем целое лето без пастуха паслись козы и овцы. Протока местами заросла камышом, на воде кругляшками лежали кувшинки. Отсюда на лодке можно выплыть в само озеро, на его бескрайную голубую гладь. У мостков и возле них чернели, голубели всякие лодки: и увалистые плоскодонки, и юркие долбленки, и красавицы шлюпки. Большой рабочий баркас лежал у воды на боку, подпертый березовыми кольями, — ремонтировался.
Улица была широкая. Цвела на ней репчатая гусиная лапка, колыхались одуванчики. Желтыми глазами смотрел на синее небо курослеп.
Мальчишки и девчонки гомонили на берегу протоки — купались. На завалинке двухоконного дома сидел седобородый дед в валенках и посматривал красными глазами на машину. Шофер развернул ее и нацелился на обратную дорогу.
Огнева сказала:
— Обожди минутку, — и направилась к деду. Тот почему-то забеспокоился, заерзал на завалинке.
— Скажите, папаша, где найти Аграфену Степановну Кареву?
Старик моргал слезящимися глазами, зрачки которых обесцветились до того, что трудно определить, какие они были в молодости. Видимо, вылиняли глаза на озерном ветру. Дед ничего не ответил. Огнева приняла его за глухого.
— Боже ты мой! — вздохнула она и повысила голос: — Аграфену Кареву нам надо, понимаете?
— Ты, девка, не кричи, — неожиданно прошамкал дед. — Не глухие мы, слышим, поди. У меня ухи вострые, это глаза малость слезятся, а ухи вострые.
— Почему же тогда не отзываетесь?
— Я соображал.
— Чего тут соображать-то?
— Как чего? Где она, Кариха-то? Она старуха-то, знаешь, какая?
— Какая?
— Непоседная. И соображаю, где она седни. Утром червяков копала да удочки ладила. Выходит, рыбалит она.
— Как рыбалит? — удивилась Огнева и взглянула на Андреева. В уголках ее резко очерченных губ пряталась улыбка: вот на каких чудных стариков наткнулись. Один еле шамкает, а «ухи» у него вострые, а другая, которой по слухам тоже где-то под семьдесят, ловит рыбу.
— Обыкновенно. Сидит на лодке за островом и ловит. Валяйте к ней. Весло мое возьмите, вон оно к стене прислонено.
Андреев взял кормовое весло, еще не зная, поплывет Огнева к Карихе или будет ожидать ее на берегу. Видимо, этим он положил конец ее колебаниям. Она махнула шоферу: мол, можешь уезжать. Шагая к лодкам, сообщила Андрееву:
— Старуха, кажется, любопытная.
Андреев подумал, что старуха-то, понятно, любопытная, но и сама-то Огнева из людей, видать, непростых. Григорий Петрович выбрал плоскодонку, сдвинул ее на воду и пригласил Огневу садиться. Она сняла туфли, забралась в лодку босиком, и он обратил внимание на ее маленькие аккуратные ноги, на красивые, будто точеные, пальцы.
— Теперь я вижу, что вы кыштымец, — улыбнулась Огнева, когда он вывел лодку на глубокую воду и уверенно направил ее по протоке, намереваясь выбраться из горловины на простор. Огнева легла на носу лодки, опустила руку в воду и радостно проговорила:
— Прелесть-то какая!
Ветра не было. Лодка плыла без качки, оставляя за собой морщинистый след, расходящийся веером. Справа уплывал назад каменистый берег острова, а за камнями буйствовала дикая малина вперемежку с крапивой. Липа цвела, и на лодку волнами накатывал медвяный аромат. Слева никли камыши с черными гроздьями головок.
Из-за мыса виднелся кусок серебристой водной дали, а в синем мареве дня горбились горы.
Небо совершенно безоблачное, облака куда-то уплыли и уволокли за собой ветер.
Григорий Петрович гребет тихонько. Весло слабо шкрябает о борт. Звонко всплескивается вода. Огнева уставила очки вдаль, о чем-то задумалась. Ее округлые плечи потеряли обычную напряженность, сникли. Была она сейчас обычной бабой, которую легко обидеть и у которой слезы были совсем близко. Он остро почувствовал это, вспомнив рассказ старика Куприянова о дочери и то обидное, слово, которое тогда сорвалось у матери: разведенка.