Илюшка Хоробрых молод, семнадцати не стукнуло, еще и бриться не начинал.
В сумерки разведчики переправились на правый берег. Оружие и одежду примастачили на головах. Местами глубина доходила до плеч, течение с ног сбивало. Илюшку все же подхватило, наглотался воды, а пуще того страху. Степан свободной рукой взял парня под мышки да так и вынес на берег. Одевшись и отдышавшись, тенями проскользнули в овражек и спрятались там. Степан распорядился:
— Синица, выйдешь с Вепревым. Мы с Илюхой подстрахуем вас.
— А ежели вчетвером? — спросил Вепрев.
— Не гоже, Иван, — возразил Мелентьев. — Тут осторожность не лишняя. А потом — вам и двоим-то там делать нечего. Настю под любым предлогом забирайте, как бы она ни хорохорилась.
— Затем и идем, — хмуро согласился Синица.
Двое ушли, будто их и не было. Степан умостился на живот. Илюшка к его боку прильнул, оторопь все же мальца берет. Тихо и тепло. А что кузнечики стрекочут и лягушки на дне оврага расквакались, так это не в счет. Такой перезвон душу согревает. Бывало раньше, на лесном озере останешься с ночевой, лежишь и радуешься жизни — те же кузнечики тараторят, рыба всплескивает, птаха какая-то сонно бормочет. Какая же тишина без этих звуков! Сейчас на Урале далеко за полночь, вот-вот и рассвет. Алена, конечно, спит. А может, Ванюшка не дает? …Степан насторожился. Из выселок донеслись неясные звуки, всполошно забрехал пес. Илюша приподнялся на локтях, спросил озадаченно:
— Неужто крикнули?
Отчетливо громыхнула автоматная очередь, затем вспыхнула яростная и густая перестрелка, будто в Корабликах столкнулись рота на роту. В центре выселок плеснул огонь, но тут же погас. Взлетели ракеты, рассыпаясь на неживые искорки.
Неужели мощная засада? Выходит, ждали, и Настя в самом деле вела двойную игру? Может, действительно, следовало идти вчетвером, глядишь, отбились бы. А вдвоем сейчас там скучновато. И на подмогу бежать, это все равно что в омут кидаться вниз головой. Антон будет биться до последнего. А Вепрев? Вроде бы свойский парень да чего-то в нем недостает. Или виноватость живет в душе за полицейское прошлое, или партизанской крепости еще не набрался. Если переметнется снова, то и им с Илюшей несдобровать. Обязательно наведет на след. Благоразумнее, конечно, скрыться отсюда, да как уйдешь, если неизвестно, что с товарищами. Вдруг ребята будут сюда отходить, и не дай бог, если кто-то окажется раненым. Нет, уходить нельзя.
— Степ, а Степ, — Хоробрых иногда звал своего командира по имени, как старшего брата, и Мелентьев не возражал. — Выручим?
— А ты знаешь, что там деется?
— Не-ет.
— И я тоже. И кто там? И сколько их? То-то и оно. Если немцы полезут сюда, уйдем дном оврага, к реке, а там на ту сторону. В случае чего, каждый добирается самостоятельно.
Стрельба постепенно стихла, раздавались лишь одиночные выстрелы, будто огрызались псы. С равными промежутками по-прежнему взлетали и гасли ракеты.
…Светало. Вопреки всему у Мелентьева теплилась надежда, что Синице и Вепреву удалось ускользнуть. Не в таких переплетах бывали. Но вот из Корабликов выскочил мотоцикл. За рулем сидел немецкий офицер в черном плаще, а в люльке дремал рыжий детина с младенчески розовым лицом. Обдав овражек пылью и бензиновым чадом, мотоцикл сгинул за бугром. На проселок выехала подвода, за которой строем шагали полицаи, не меньше роты. Когда повозка поравнялась с овражком, Степан разглядел в ней Вепрева. Лицо в ссадинах и синяках, глаза закрыты, возможно, Иван без сознания. А спеленали его вожжами на совесть. Здоровому богатырю не выпутаться, а этот еле жив.
Синицы не было.
Илюша схватился за автомат. Степан предостерегающе отвел его руку: сдадут у мальчишки нервы, саданет очередь и ног не унесешь. Двое против роты. А полицаи теперь злые, как осенние мухи.
— Не дури! — прошептал Степан. Илюша Хоробрых заплакал.