— На кой ляд такая культура?
Засмеялась и Клавдия, но тут же затихла.
— Искалечил ты, Гера, всю ее жизнь. Уважаю тебя, потому как друг ты Степы, фронтовой… А за Наташку не могу тебе простить. Извини.
— Неровня она мне. Сама говоришь, в начальниках ходит. А я? Рядовой. Букашка!
— Спрятался, значит, за это дело. Незаметностью прикрылся… У нас петух такой есть: засунет башку в поленницу и думает, что его не видно. Про Никитку-то что знаешь?
— В институте он. Деньги Маруся шлет.
— Заканчивает он институт. Славный парень выравнялся!
Будто ошпаренный, ходил весь день Герман после этого разговора. Никак не мог опровергнуть Клавдииных слов. «Искалечил Наташку?» Сама она себя искалечила, да еще и меня захватила… И к чему это Клавдия так сказала? Ведь знает, что Маруся у меня есть. И Марусю знает. И у Наташки тоже свой мужик есть. К чему она?
Вечером Герман не пошел к Степану, а еще засветло лег спать. Но заснуть, сколько ни силился, не мог. Перед рассветом, истерзанный какими-то нелепыми предчувствиями, в полубреду, услышал отчаянный визг Рыжика, доносившийся от амбара, где хранился цемент. Поднялся неохотно, вышел на крыльцо и захолонул от гнева. Склад был открыт. Альберт и Петя кидали в какую-то машину с заднего борта мешки с цементом. Схватив лежавший на лавке топор, Герман бросился к грабителям.
— Вы что делаете? А ну, выгружайте немедленно, иначе порублю гадов!
— Тихо, дядя! — злобно рыкнув, чужой шофер-верзила двинулся на Германа. И в это же мгновенье сзади на нем повис Рыжик. Дикий вопль разнесся по полянке. Увидев происходящее, пошел на помощь незнакомцу Петя, одичавший в городе от перепоя. Альберт, видевший в руке Германа топор, схватил Петю поперек:
— Стой, Петька! — они сбились в потасовке, как накрытые решетом молодые петухи.
— Выгружай цемент! — Герман замахнулся на незнакомого мужчину топором. — Ну, слышишь?
Рыжик в ленточки осымал на верзиле брюки, и голое тело сверкало в сизом утреннем свете.
— Убери пса! — тоненьким голоском попросил вдруг перепуганный шофер.
Когда мешки были заброшены в амбар, Герман, не выпуская топора, сказал шоферу:
— Теперь уезжай. Чтобы духу твоего не было. Если еще раз попадешься, укорочу топором руки.
Петя и Альберт понуро сидели на подамбарнике. Герман молча разглядывал их, потом приказал:
— Давай спать! Завтра разберемся… Ишь как деньжонок-то захотели нажить… Последний цемент продали!
Они поплелись в дом. Альберт поймал Германа за рукав.
— Дядя Гера! Прости!
— Нет уж, дружок, тут прощеньем не пахнет! Ты, видно, паразит, не впервые руки к чужому добру прикладываешь.
— Прости, дядя Гера! Ради папки прости!
— Какого еще папки?
— Друг он ваш был. Фронтовой… Семен Кукарский… Он мой папка. А что фамилия другая, так это мать виновата!
Какая-то горячая волна толкнула Германа в сердце.
— Значит, ты сын Сени Кукарского? Ах ты подлец, негодяй проклятый!
Герман ударил самбиста. И заплакал, расстроенный. Нет на земле Сени! А этот подонок в воровство кинулся!
Ни на минуту не сомкнул глаз в эту летнюю ночку Герман. А они спали. Избитые, в похмельном сне. Утром до приезда Толика и Виктора Гавриловича Герман сгонял их на речку, строго потребовал:
— Побрейтесь, приведите себя в порядок. Если спросят — кто, скажете, мол, в городе с хулиганами распластались. И все. Об остальном никому ни слова. Могила!
— Дядя Гера! Век буду помнить! — начал было изливаться Альберт, но Герман резко осадил его.
— Хватит! Сейчас хлопот у нас повыше усов. Должно разнести всю эту беду дымом. Так, Петя?
— Так, — помушнел каменщик. — Спасибо, Герман, что прощать умеешь. Ребятишек ведь у меня двое… Я свой грех делом закрою!
К концу июля осталась только штукатурка и покраска. Но цемент уже кончился, не было в колхозе ни известки, ни краски. Сидели мужики несколько дней без дела, спали в запас.
Герман каждое утро и каждый вечер ходил к председателю, и тот, наконец, рассердился на него всерьез:
— Что ты ходишь, кишки из меня выматываешь? Ну где я тебе возьму эти цемент и краску? Рожу, что ли?
— А мы простаивать днями должны?
— Не знаю. Не простаивай! Вот прораб из города приедет, там видно будет!
Приехал из города Степа. Ничего утешительного.
— Можно купить, но только в розницу.
— Это как?
— Ну, значит, за наличный расчет… А колхоз и школа на такое пойти не могут. Надо только перечислением.
— Так что же делать?
— А черт его знает.
Начались затяжные августовские дожди. По утрам ненадолго выглядывало солнышко, а потом спускался мелкий бусенец и шел весь день, до вечера. Вечером ненадолго обмытая заря показывалась на горизонте, обнадеживая людей, но после полуночи опять собирался дождь. В один из таких дней пришел к шабашникам Степа, объявил: