— Здравствуй, Всеславе Брячиславич, — так же степенно ответил седой, тоже быстро окинув княжича сумрачным взглядом. На несколько мгновений задержал взгляд на лице, словно пытаясь что-то разглядеть в глазах. И медленно отвёл глаза.
Показалось, или был в речи седого незнакомый чужой выговор? Не степной, не урманский и не литовский даже — словенский, но чужой.
Лях? Лютич?
Не похоже. Выговор был иным, не похожим ни на что, доселе слышанное Всеславом. А слышать и видеть ему к его семи годам доводилось многих — урман, данов, гётов и свеев, лютичей, варягов и руян, чудь, водь и весь, ляхов, поморян и литву.
Хотя... очень похоже говорили ротальские русины! Похоже, а всё ж таки не так.
Отец коротко кивнул на лавку поодаль от себя:
— Посиди тут с нами. После голубей по кровлям погоняешь. Пора и к государевым делам навыкать.
Всеслав насупился — можно подумать, он только и делает, что голубей гоняет да кораблики из сосновой коры по лужам пускает. Не мал уже, семь лет, и буквы ведает, и огонь сам развести сможет, и лук завязать. Свой лук, вестимо, детский. Но спорить с отцом не стал, при госте родителю прекословить — стыда не иметь. Тем паче, отец показался ему чем-то сильно расстроенным. Молча уселся и, чтобы не скучно было, стал слушать разговор.
Гридня звали Брень. Незнакомое, никогда не слышанное средь кривичей имя, словно звон оружия отозвалось в юной Всеславлей душе предчувствием чего-то необычного.
— Когда это было? — подавленно спросил Брячислав, теребя пальцами короткую бороду. Он только изредка вскидывал на гостя глаза, а потом снова опускал голову, словно винясь перед ним в чём-то.
— Не так уж и давно, — уголок рта у гридня дёрнулся, словно он хотел засмеяться и передумал. Вот только глаза были совсем не весёлые. — Два месяца прошло.
— Он болел? — отец и Брень говорили о ком-то, кого очень хорошо знали. «Болел». Неужто умер кто-то из родственников, невестимо, дальних или ближних? Всеслав пока что мало кого видел из родни в лицо, только белозёрского князя Судислава Ольговича — год назад отец ездил встречаться зачем-то с Судиславом в Залесье, брал с собой и сына. Всеслав просился побывать с ним и в Новгороде, куда Брячислав тоже ездил в прошлом году (а по каким делам, княжич не знал, да и не очень-то хотелось вникать по малолетству), но отец почему-то не захотел. И лицо у него было... примерно такое же, как и сейчас, только он ещё словно и опасался чего-то страшного. Словно и не к родственнику в гости едет, не к дяде родному, а к какому-нибудь Калину-царю.
Потом, через годы уже, он поймёт, что Брячислав действительно опасался великого князя Ярослава, и не хотел брать сына с собой — на тот случай, если у дяди вдруг возникнет соблазн схватить полоцкого князя, то дома, в Полоцке должен быть княжич.
Но о ком же говорят князь с гриднем?
— Вот то-то и есть, что не болел совсем, — хрипло ответил Брень, отводя глаза точно так же, как и князь. Похоже, не один только Брячислав чувствовал какую-то непонятную вину невестимо перед кем. — С утра на охоту поехал, смеялся много, шутил... а к вечеру разболелся так, что и в седло сесть не мог. А до рассвета нового и вовсе — не дожил.
Всеслав похолодел — и впрямь говорили о чьей-то смерти. И даже его ума хватало, чтобы понять, что обычно люди ТАК не умирают.
Брень вскинул голову, встретился взглядом с Брячиславом и почти выкрикнул ему в лицо:
— Чем это может заболеть такой богатырь, княже Брячислав Изяславич?! — он судорожно дёрнул головой и утёр с уголков рта белый налёт. Всеслав, невольно вздрогнув, вжался в угол, подобрал ноги и обнял себя за колени — ему вдруг стало зябко. Брячислав отвёл глаза вновь. Брень же схватил с невысокого стола каповую чашу, проглотил в несколько глотков вино, и замер с чашей в опущенной руке, глядя куда-то в пустоту. — Заболеть в один день, да так, что внезапно умер? Хоть с утра всё было отлично — на охоту поехал, кабана завалить рогатиной собирался!
Брячислав поднял голову вновь.
— Взаболь говоришь? — отрывисто спросил он, сверля гридня глазами. — След есть, послухи, видоки?
— Нет, — неохотно ответил Брень, остывая. Глянул непонимающе на чашу в руке, бережно поставил её на стол, брезгливо, словно в чём-то грязном измаравшись, вытер руку рушником. — Нет ни следа, ни послухов, ни видоков. И лекарь молчит, как рыба, только руками разводит. Но я не верю в случайности и внезапности.
— И я не верю, — вздохнул князь, подымаясь с лавки, чтобы вновь наполнить вином обе чаши — себе и гридню. Не позвал холопа, сам наполнил, — стало быть, разговор не для чужих ушей. А вот меня позвал послушать, — с мгновенным самодовольством подумал Всеслав. И снова обратился в слух. — Не верю, но ты сам говоришь — следа нет, послухов нет, видоков нет.