Вадим Станиславич шевельнул рукой, утишая вновь поднявшийся ропот, тронул коня навстречь налетающей лаве, каждое мгновение ожидая стрелы в грудь или осила на горло. Но лава внезапно рассыпалась, разделилась на два ручья, обтекла горстку ощетиненных железом, взмокших от напряжения вятичей, закружилась вокруг них стремительным гикающим, свистящим, ржущим водоворотом. Мы здесь, мы здесь, жди, готовь руки под верёвку, а горло под нож! Дедич внезапно понял, что ещё мгновение или два, и он не выдержит – заорёт что есть горло от спирающего голову безумия и страха, рванёт меч из ножен и ринется навстречь этому кружащемуся потоку. И перебарывая удушливый страх и подступившую к горлу тошноту, он вскинул руку, привлекая внимание.
Сначала стихло гиканье. Потом свист. Потом начало замедляться кружение, и скоро степные кони уже не стелились над степными травами стремительным галопом, а бежали ходкой рысью. А потом и вовсе двое или трое степняков замедлили конский бег, и выехали к вятичам, которые уже и вовсе попрощались с белым светом или волей, даже запястья саднили заранее, ожидая колючий осил конского волоса.
Приблизились.
Неотрывно глядели («Вон, вон, гляди что у него!») на поднятую руку Вадима – с ней трепетал на ветру подаренный когда-то его отцу печенежским ханом чёрный бунчук конского волоса, знак власти. Половцы чтят те же знаки власти, что и печенеги, те же знатные роды. «Орус[1] с тугом[2], видали ли такое диво?!» А Вадим Станиславич морщился, слыша эти голоса – опять их принимают за клятую русь.
Наконец, всё стихло. Только фыркали кони, топотали, переступая с ноги на ногу, да звякало железо сбруи. Глядели в четыре десятка глаз половцы, столпясь вокруг вятичей. Глядели в шестнадцать глаз вятичи, каждый миг ожидая подвоха.
– Кто таковы? – крикнул, наконец, шевельнувшись в седле молодой смуглый степняк с тонкими усиками и едва заметной бородкой. Сидел в седле так, словно в нём и родился, и гибок был, словно рысь или дикий степной кот. На поясе у него единственного поблёскивали золотые бляшки. Ханский сын, небось, или ещё какой родич, подумал Колоча, неотрывно глядя на сабли и осилы в руках половцев. Кричал половец по-словенски, хоть и по иному выговаривая слова, но чисто кричал. – Чего надо здесь, в этой земле? Смерти ищете или неволи?
– Ни смерти, ни неволи, светлый хан, – спокойно, хоть и подрагивал голос, ответил Вадим, опуская бунчук, чтобы никто не увидел, как дрогнет его уставшая рука. Тряхнул рукой, повёл плечом и убрал бунчук в седельную перемётную сумку. – Дружбы твоей ищем. Нам бы к хану Шарукану добраться…
– К Шахрухууу? – протянул молодой недоверчиво. – А чего это вам у него понадобилось?
– Про то, не обессудь, къарыулу, я только ему самому могу сказать.
– А если я и есть хан Шахрух? – весело прищурился молодой половец. – А?
Остальные заухмылялись, так что и дурак бы понял подвох.
– Нет, – тоже усмехнулся Козарин. – Хан Шарукан мне в лицо ведом. Да и молод ты, прости, если обиду в том увидишь. Шарукану сейчас лет с полсотни, а тебе и двух десятков-то должно быть, нет…
Половец тронул коня, подъехал вплоть, глянул зло, раздувая ноздри.
– Меня Атраком прозвали, – бросил он отрывисто. – Гурхан Шахрух – мой отец. И либо ты мне скажешь, зачем он вам, суркам лесным, понадобился…
– А гнева отцова не боишься, княжич? – вкрадчиво спросил дедич, не шелохнувшись, хотя спину уже начал обморочно заливать холодный пот. Даже в жару – холодный. Вадим сглотнул и продолжил, обмирая от собственной дерзости. – Не уйдёт эта тайна от тебя, всё равно отец с тобой посоветуется… а мне свой приказ исполнить надо.
Атрак несколько мгновений пристально смотрел на мёртво сомкнувшего губы вятича, потом губы его дрогнули, словно обозначив улыбку, он опять протянул словенской молвью:
– Добро. Пусть так будет. Едем к отцу.
И только тут Вадим Станиславич Козарин перевёл дух, стараясь, чтобы этого не заметили ни его собственные вои («Хоробор Вадим Станиславич, хоробор! Целой рати половецкой не забоялся!»), ни половцы Атрака («Корош, орус-къарыулу[3]!»).
Опять орус!
Кажется, дело слаживалось.
4
Степь пахла полынью.
Сухой и горьковатый запах ясно тянул со стороны степи, мешаясь с дымом горящего кизяка от половецкого стана, где многоголосо ржали кони и гомонили люди.
Половцев было много. На первый взгляд – не меньше шести-восьми тысяч. А то и больше.
Великий князь тихо выругался сквозь зубы, по-прежнему разглядывая вражий стан, глянул наконец в сторону своих.