Он слышал даже их голоса, вот только разобрать, о чём они говорят, не мог. Это вятичи, пожалуй, смогли бы, да и русь вот эта, половцами побитая, тоже – они на самой меже степной живут, а ему, варяжко, это бормотание вовсе не понятно.
И тут старшой ближней стайки половцев вдруг остановил коня, неотрывно глядя в сторону Богуша, словно что-то разглядывая. Самого отрока он видеть не мог за густым чапыжником, но вот пролом в кустах…
Рука Богуша, устав, соскользнула с конского храпа, и вороной, получив волю, заржал. И тут же схлопотал кулаком по морде, но поздно! Взвился на дыбы!
В гуще половецкого загона гортанно заорали, заворачивая коней. Богуш вскочил в седло, краем глаза успев увидеть, как мчатся в чапыжник, обнажая мечи, ближние половецкие вои, а за спиной у них, сшибая верхушки трав, слитно течёт остальная половецкая лава.
Варяжко стремглав вылетел из кустов, держа к дальнему леску, что хвойными лапами корячился по краю оврага. На ровном месте, на поляне варягу даже верхом от половцев не уйти. Может, хоть там…
Змеями свистнули первые стрелы, – половцы били в него на скаку, приподнимаясь в седлах.
Мимо. Мимо.
Пока мимо.
Вот и опушка.
Словно чёрная птица мелькнула у самого лица Богуша и впилась в шею коня. Стрела! Вороной враз как-то осел вниз, споткнулся и повалился набок, одновременно припадая головой к траве, словно устал и собрался поесть. Попали-таки!
Отрок выдернул ноги из стремян, грохнулся оземь, преодолел мгновенные боль и замешательство, вскочил на ноги и бросился бежать, слыша сзади визг половцев. Плохо дело, – мельком подумал он на бегу. – Только бы до леска не догнали, а там – пешком половчин не ходок, а в лесу – тем паче.
Богуш вломился в пихтач, как кабан. Сзади запоздало взвизгнули стрелы, всхрапнули вздыбленные у опушки кони. Что-то визгливо заорал половецкий старшой.
Варяжко на бегу вырвал лук, наложил стрелу, приостановился и в полобороте, почти не целясь, выстрелил назад. Рука половчина остановилась на полувзмахе, удар стрелы отбросил его назад, с маху приложив кованым затылком шелома о конский круп. Конь шарахнулся.
Отрок торжествующе захохотал и, взмахнув руками, сиганул в овраг, очертя голову.
Пока они спешиваются, да с раненым (а то и убитым, чем упыри не шутят, пока боги дремлют) старшим возятся, он не меньше версты отмахать успеет. А половцы за ним в овраг не полезут.
Ушёл!
Сквозь живые запахи леса ощутимо потянуло знакомым уже до тошнотной жути запахом – гарью. Богуш невольно остановился. Что-то нехорошо горело. Слишком знакомо и привычно.
Постояв несколько мгновений, варяжко сплюнул и процедил сквозь зубы своё любимое:
– Вот двенадцать упырей! – и зашагал дальше, уже без опаски, пинками отшвыривая с дороги сухие ветки.
Тропинка вывела его к поросшей густым чапыжником опушке. Богуш остановился у небольшой берёзы, предусмотрительно оставив между собой и лугом куст. Огляделся.
На лугу горела вёска. Большая, дворов в десять. Весёлым трескучим жёлто-зелёным пламенем полыхали избы, клети и стаи, клубами валил чёрный дым от больших скирд хлеба, не обмолоченных в прошлом году. Ярко горели копны сена. Над камышовыми кровлями стоял многоголосый вой баб и ребятишек, мешался с задавленным матом мужиков и бешеным рёвом гибнущей в огне скотины.
А опричь вёски с весёлым гиком гарцевали два десятка половцев. Ловили осилами бегущую в ужасе от огня скотину и вперемешку с ней, не разбирая – весян.
Богуш замер, вцепившись в сухую ветку обеими руками. До боли закусил губу.
Треснув, сломалась ветка. Треск этот прозвучал неслышно в неумолчном вое, стоявшем на поляне, но отрока отрезвил. Варяжко медленно потянул из-за спины лук, наложил стрелу. Вскинул на уровень глаз, ловя на наконечник срезня цель.
Поджарый высокий половчин на гнедом арабчаке гнался за расхристанным мужиком, что улепётывал к лесу со всех босых ног и что-то неразборчиво орал во всё горло.
Срезень коснулся шеи степняка.
Мужик споткнулся и, захлебнувшись криком, растянулся на земле.
Половчин вздыбил коня, замахнувшись коротким тонким копьём.
Богуш спустил тетиву, стрела рванулась, время остановилось…
Широкий срезень на полусаженном древке пробил сплетение веток, отбросил солнечный зайчик с заточенной грани наконечника и медленно пошёл к цели, с усилием разрывая воздух.
И тут же опять всё пришло в движение. Взвизгнув, стрела гадюкой метнулась к цели. Половчин ударил копьём и тут же повалился с коня, – из разорванной срезнем груди волной хлестала дымящаяся алая кровь.