Валя пиво допил залпом, примолк, задумался.
Мишка влетел в кафе, кричать начал – какого хера вы тут жопы к табуреткам приклеили! Фура стоит, все вас ждут, мля! Руками машет, злой, как чёрт.
Валентин встал резко, даже стол сдвинул… Кружкой в висок его ударил. Коротко. Михаил рухнул, обмяк сразу. Кровища… Всё как-то… мгновенно. Валентин говорит мне – иди на склад, я тут один разберусь. Сел, голову руками обхватил. Потом мобильник достал. Руки дрожат. Сам не свой, потерянный… Тётки в кафе – повара, посудомойки – сбежались все, заголосили…
Так всё и было.
А куда мне идти? Я же прохожу как свидетель по этому делу.
Понедельник
Я сейчас встану с койки, но не резко. Спокойно опущу ноги на коврик и встану. Даже настольную лампу включать не буду. Она экономичная, но пока проморгает до ровного белого сияния – глаза опухнут.
Приноровлюсь к новому дню, включу компьютер, напишу письмо – так, мол, и так… разэтак! Очень рад… ну и чего там полагается в таких торжественных случаях. Надо форму заполнить в Интернете. Только выбрать с цветами или кошечками. Или вот – с лирой, музыкальным инструментом. Наверняка гитара в каких-то виньетках-завитках найдётся. Вообще в тему!
Может, стихи. Хорошие. Любые. И подписать – Лермонтов, даже – Пушкин. Замахнуться! Он книжки всё равно не читает. Надеется на мощь собственного интеллекта.
Сейчас вздохну глубоко. Получилось очень глубоко. Шумно. Голова всё-таки отплыла. Слегка подташнивает. Что же я к ночи-то надумал? Ладно! Письмецо накатать к юбилею известного барда.
Творчество его, может быть, не так широко и массово, как глубоко и пронзительно. В узких кругах известен. Есть чем гордиться, наверное. Я не музыковед. Когда-то был редактором информации на радио. Певцом эфира. Привели пьяненького паренька. Кудрявого невообразимо. И с перегаром. Оказалось – «химия» у него на голове. Перегар устойчивый, неистребимый.
В кабаке прирабатывал он тогда. Пару песен было хороших. Афган, суровая романтика. С элементами мылодрамы. Потом ещё несколько написалось у него.
Стал выдавать его в эфир. У меня тогда был широкий доступ. Ввёл его в разные кабинеты, он стал мелькать на каналах. Тогда ещё слова «неформат» не знали. Просто попсу сливали. Мочеиспускательные прямо каналы. «Алые розы, белые розы, беззащитны шипы»… Со всех сторон. Ушещипательные шлягеры!
Он мне как-то и говорит: а что, если ездить и деньги зарабатывать. Концерты устраивать. Деньги пополам. Паритет. Ну и ты – импресарио! Директор, то есть. Чего директор? Двое нас – всего!
Я согласился. Он тогда бросил пить по моей просьбе. Года три не пил. Но «химию» всё-таки долго наводил. Практично, говорит, особенно вдали от дома. А мне как-то странно. Я крашеных да «завитых» мужиков до сегодняшнего дня не приветствую.
Начались совместные поездки.
А когда гастроли начались, стоишь в кулисах, столы ломаные, плакаты скучные, пыль клубится в свете прожектора в несколько культурных слоёв, в зал столбом валит. Волнуешься, как пройдёт, чтобы голос не сорвал исполнитель. Слегка занавес отодвинешь, подглядываешь не дыша. Темно, тихо, слушают зрители. Лиц не видно, только глаз вдруг чей-то блеснёт, зубы…
Нет, не из-за денег, а так – волнуешься по-человечески.
Когда пели для шахтёров, каски нам дарили, стулья – на мебельной фабрике, пилотки солдатские тоже. Цветы – изредка. Где выступаем, то и получаем. Жаль, доильную установку не вручили на заводе. Мы там тоже концертировали. Я бы её вдул за полцены. С концертов навар невеликий.