Он думает об этом с болью. В памяти возникают целые куски их жизни, всплывают слова, обрывки разговоров. Самое поразительное – начало внутреннего монолога, обращённого к ней. Мгновенное прорастание, появление из небытия образов. Ещё не до конца явных, но созвучных чему-то глубинному внутри. Казалось бы, уже уснувшему, далёкому от того, чтобы удивлять, вызывать смех, улыбку, забывать в этот миг о времени, восторгаться чьим-то остроумием, какими-то звуками извне, откликаться на них. Но ведь её уже нет, а он разговаривает с ней, словно она по-прежнему рядом.
«Как удивительно мы можем быть открыты и искренни в этом. И так редко, коротко, и такая после этого наплывает пронзительная грусть, граничащая с тоской! Можно быть одиноким вдвоём. И если нет рядом близкого человека, значит, я вдвойне одинок? Искренность в некрологе непозволительна. Может разорваться сердце».
Он увлёкся музыкой. Серьёзной, классической музыкой, хоть и плохо в ней разбирался. Только инструментальной музыкой в исполнении лучших оркестров, избегая сольных партий, особенно женских. Получилось само, что он потянулся к звукам. Садился, надевал наушники, закрывал глаза, добавлял звук и слушал. Сначала это был хаос, железный скрежет невиданного космоса. Космос обступал его, проникая в каждую клетку существа. Начиная понимать, что тишина, заполненная хорошей музыкой, перестаёт быть молчаливой пустотой. Потом он стал узнавать, предвосхищать какие-то ноты, целые куски композиций.
Нет ничего ужасней пустоты, молчаливой пустоты, потому что ты перестаёшь быть собой, погружённый в этот вакуум.
Потом он возвращался к рутине повседневного и понимал, что высшая степень одиночества – когда ни с кем не хочется об этом говорить. Да и не с кем.
И однажды наступал такой миг отчаяния, что он начинал исповедоваться тому, что видел, что окружало его. Он начинал с ними молчаливый диалог, лишь бы поскорее облегчить свои страдания. Потом спохватывался, вспоминал о единобожии и думал: «Как велика в нас власть пещерного человека! Сильнее, наверное, только гравитация, её бездушная власть. Боль порождает растерянность, и люди спешат получить спасение в молитве, а когда это не помогает, становятся философами. При этом не все признаются, что атеисты. Стесняются греха минутной слабости?»
Временами ему начинало казаться, что не с ним приключилось это непоправимое горе, да и то лишь на короткое мгновение, сейчас этот кошмар прекратится. Вновь возвращалось щемящее чувство утраты. И уже не оставляло, словно исподволь, но жёстко и безжалостно приучая к этой мысли, чтобы ранить долго, не давая возможности забыться в суете мелких забот, напоминать постоянно о себе, не примиряя с каждодневным существованием, раздражающим бытом, сразу ставшим плоским и огромным, как пустынный и неопрятный берег океана во время большого отлива.
Тогда он понимал, что это и не жизнь была вовсе, а лишь ожидание, преддверие чего-то простого и ясного. Пожалуй, самого важного конечного смысла прихода сюда, пребывания среди других людей. Тогда то, чем он был отвлечён, казалось уже незначительным эпизодом, временной необходимостью, которую надо просто перетерпеть, выждать, и наступит самое главное – они снова будут вместе. Это будет наградой.
Как сильно в нём в последнее время возникала временами эта жажда – вновь оказаться вместе. Должно быть, от нереальности желания. Огромного, граничащего с безумием, вне времени, внутри какого-то другого, неведомого прежде пространства, заполнившего все уголки его сознания. Молчаливого и беспредельно опасного пространства, где каждый шажок может стать последним, невозвратным, погружая в трясину безвременья, оставляя один на один с безграничным ощущением горя.
Тогда приходила ясная мысль, что и его смерть однажды из стопроцентной вероятности превратится в стопроцентную реальность. Это лишало его покоя.
Он понимал запоздало, что невниманием обижал жену, но она была деликатной, не подавала вида. И в оправдание он убеждал себя, что в каждом человеке дремлют разные ипостаси: шуты, террористы, умники, рохли, злодеи и добряки, гении и маргиналы, поэты и сонные тетери. Знать бы, кто из них сейчас явится миру. А проблема в том, что понимание в нанесённой обиде, боли, равнодушии и невнимательности приходит не в одно и тоже время к обидчику и обиженному. И тогда это непоправимо ранит особенно больно.