Если бы он стал говорить об этом вслух, его сочли бы ненормальным, и он предпочитал молчать.
Осторожно поцеловал фотографию. Бережно поставил на столик у кровати.
Жена умерла в январе. Ей было за пятьдесят, она была моложе его на два года.
Они так странно познакомились – в супермаркете. Он вдруг вызвался ей помочь, много смеялись. Они тогда много смеялись. И через три месяца, к обоюдной радости, обвенчались. Это было так естественно тогда.
Он почувствовал жажду. Налил в стакан из кувшина на столике, выпил с наслаждением прохладной воды. Из целебного источника, особенно вкусной сейчас воды. Он понял, что именно этого хотел, давно, с той самой минуты, когда решил прилететь сюда.
Вышел на балкон, глубоко вдохнул ночной воздух.
Со склона открывался красивый вид на ночной город внизу. Всемирно известный курорт, знаменитая минеральная вода, целебные источники.
Ночная прохлада, свежесть в горах. Город с трудом остывал от дневного зноя. Казалось, что над домами, улицами, деревьями колеблется горячее извержение. Растекается вязкой тёмной массой. Она искажает, смещает очертания, лишая чёткости рисунок ночного неба, огней, жемчужин звёзд. Над всем распростёрлась и царила духота. Она накрыла город в долине невидимым покрывалом, под которым трудно дышать и невозможно уснуть. И к этому нельзя привыкнуть, можно лишь подпитываться горячим электричеством солнца, от которого нет спасения даже ночью. Лишь искриться от переизбытка электричества. Совершать глупости от излишней энергии, настоянной на запахах экзотических растений, терять голову и пребывать в особенном состоянии.
Должно быть, поэтому любовные романы на юге особенные. Но они его не интересовали.
Разноцветные огни никогда не спящего курортного города.
Маленькие угольки тут и там – словно большой костёр, потрескивая, раскидал их, вместе с искрами, на склоны гор. Они разлетелись хаотично из долины, чтобы какое-то время тлеть, таинственно мерцать и гаснуть ночью один за другим.
Он долго смотрел на это завораживающее зрелище.
Приезжал сюда на две недели, во второй половине августа. Много лет подряд. Ему нравился здешний терпкий воздух. На пять-семь градусов прохладней, чем в долине. Тишина. Тень в горах пахла лесом, звучала невидимыми птицами и прятала тайну.
В городе он быстро уставал от горячей пыли, раскалённого асфальта, жара, стекающего со стен домов, смога множества машин и праздной, бестолковой суеты туристов со всего мира. Одинаковых в этой суетливости и желании фотографировать всё и вся.
Странно, но именно здесь, в горах, он не чувствовал себя одиноким. Может быть, впервые с января. Злого и колючего. Иногда ему вдруг начинало казаться, что это был неожиданный укус коварного существа с длинным, сложносочинённым названием – «январьмесяц».
Он понял, что однолюб. Стало горько от прозрения, пустоты внутри, от того, что ничего нет. То же немногое, что было, так неожиданно ушло, просочилось сразу между пальцев и исчезло. Навсегда.
Он ужаснулся.
С кладбища он с друзьями пришёл в небольшое кафе неподалёку. Вспоминали, говорили вполголоса. Он никак не мог согреться и, возвращаясь к тем первым, страшным минутам, с которых начал реальный отсчёт потери, всякий раз испытывал озноб, будто вновь стоял в тишине среди высоких деревьев старинного кладбища, белых намётов глубокого снега…
«Труп – плод смерти в сердцевине гроба», – подумал тогда.
Он зябко поёжился, понял, что очень устал с дороги, и принял душ. Долго стоял под струями воды.
«Переход в сон похож на парение в утробе. Почему я вспомнил об этом в старости? Готовлюсь к «последнему» отплытию?»
Глянул ещё раз в окно, на звёзды: «История Вселенной началась с невиданного по масштабам теракта. Выжившие счастливчики много столетий ищут организатора, исполнителя и изучают последствия. И уходят, уходят в смерть, в физическое небытиё, так ничего и не узнав как следует».
Растянулся без сил на прохладной постели. Сломленный усталостью, убаюканный немолчным звоном цикад, далёким собачьим лаем, уснул.
Неожиданно проснулся. Сна ни в одном глазу.
Что-то не складывалось в привычном окружении, в нём самом, удивляя и настораживая. Неужели он так ожесточился, зачерствел, погружённый в горестное оцепенение и мысли о неизбежности смерти? Стал молчалив и сосредоточен… на чём?
Однообразные, унылые мысли теперь всегда были с ним, даже если он отвлекался на другие дела, мог чему-то улыбаться, сделать вид, что спорит, увлечён. На самом деле ему было безразлично то, что было снаружи.
Чем они оригинальны, унылые гости его отчаянного одиночества – мысли? Глубоки? Какие новые законы он открыл в результате мучительных поисков, в себе, в других?