Угнетает.
Скоро будет сто лет институту, который они закончили в прошлом веке.
Не радует.
Тот, что уходил, пошатываясь, возвращается. Его долго не было. Не спрашивает, где он был, а лишь короткий вопрос:
– Всё в порядке?
– Я здесь известный мафиозо! – бормочет тот в ответ. – Вариантов нет. Однояйцево! Намёк мне дай, и всё!
Кулаком по столешнице.
Молча пьют.
Потрескивают под пальцами невесомые, податливые пластмассовые стаканчики. Белые, пустые. Опять пустые. Хочется их мять, ломать, звук увлекает.
Пришедший хмурится, роняет голову на руки. Что-то ещё прибавляет с угрозой, невнятно. Стаканчик слетает вниз, почти бесшумно падает со стола.
Горячечный бред разговора стихает.
Высокая терраса. Кафе за спиной. Там гулкая музыка, песни, звяканье ложек, смех. Свет оттуда. Жёлтый, липкий и раздражающий, как плохо вытертая столешница.
Тень высокого дерева. Двое пьяных расслабленно спят за столом на улице, положив головы на руки. Некрасивые, пьяные старики.
Доски лавок, стол – коричневые, злые и неровные, изгибами пропеллера. Сидеть неудобно. Появляется желание их оторвать, чтобы и другим не мешали.
Внизу проносятся редкие грузовики, автобусы, легковушки. Звук стихает.
Тихий городок под редкой тенью деревьев. И прохлада осенняя, неуютная, в её глубине чудится бесшумное движение холодов.
И снова что-то замирает в воздухе, меняется в одно краткое мгновение. Так усталая птица обречённо стихает, накрытая сетью умелого птицелова, звук голоса гаснет.
Отказывается птица от борьбы, понимает, закрывает глаза и ждёт смерти.
Кто-то стриженый притворяется слегка пьяным, пошатывается, проходит мимо. Ловко подхватывает со стола фотоаппарат. Прижимает к груди, уносит.
Пару часов назад счастливо смеялись, позировали, стоя на террасе. Попросили официантку щёлкнуть. Чтобы вдвоём. Голова к голове.
А сейчас они громко спят.
За горизонт надо шагать налегке, под ритмичные, призывные звуки тамтама. Зачем им фотоаппарат?
В такт ударам сердца надо шагать. Иначе быстро устанешь, пытаясь догнать горизонт.
Стриженый это знает наверняка. Хотя у него нет дома, он спит в гиблой пристройке старинной крепости, за толстыми, разрушенными стенами, открытый студёным сквознякам. Ему нечего терять, и куда-то идти целенаправленно – лень.
Проснулся рано. Обрадовался тому, что у себя, дома. Жгучий стыд, провалы в памяти. Мысли назидательные, тошные и укоризненные, как белый потолок в спальне.
Вчерашнее опасное, бессознательное путешествие через весь город. Всё ли обошлось?
Горечь и неловкость, тупая ломота в висках, перегар, наэлектризованная сухость языка в жестяном рту. Стыд до сумасшествия, умопомрачения.
Зачем? Куда занесла «птица-тройка»! Что это было? Какая шальная сила заставила его куда-то ехать, чего-то хотеть и так бездарно убивать время. С человеком, которого он не видел так много лет, что тот стал почти чужим.
Что-то сжалось внутри, кольнуло остриём. Больно! Подумалось, что ему, как и институту, тоже скоро исполнится сто лет.
Он один, у окна. Ему не жаль пропавшего фотоаппарата. Даже рад, если тот и вовсе не найдётся. Он не хочет видеть вчерашнюю мерзость, приятеля, да и свой позор тоже.
«Старости непозволительно терять остатки рассудка, разжижать его спиртным. От этого она становится неопрятной. Отталкивающей. Слюнявой, влажной от слёз и соплей неумеренных восторгов. Жалкая старость. Ничего-то в ней нет притягательного. Маразм и беспросветная глупость. Всё остальное – от лукавого», – казнит он себя последними словами.
Надо бы умыться.
Телефон не отвечает. Тревожат дурными предчувствиями длинные гудки. Он не может вспомнить – простились ли? Что стало с приятелем? Кормит жену? Может, перезвонит?
Сизые голуби гуляют на пустой стоянке. Укоризненно кивают головами, воркуют. Всё вокруг один сплошной укор, и некуда от него спрятаться. Разве что лечь, закрыть глаза. Осязаемо извиваются, пульсируют, грызут чёрные червяки вчерашних воспоминаний, угрызений.
Приспело время для самоедства. Тошно.
Приятель не звонит.
«Хоть бы не было инсульта! – думает он вдруг. – Один. Упаду, буду мычать, беспомощный».
Долго не может уснуть. Жалеет себя до слёз. Ворочается.
Прислушивается к лихорадочному, рваному вздрагиванию изношенного сердечного мускула в клетке рёбер.
«И если, вот прямо сейчас…»
Обильно потеет, ощущая, как немеют кончики пальцев рук и выше, выше…
Глазков
В салоне самолёта он садился ближе к проходу, пропуская к иллюминатору других пассажиров, радостных от такой нечаянной удачи.