Принимал ледяной душ, пил кофе и шёл на лекции.
Я до сих пор уверен – Вадик писал стихи. Но если бы спросить его тогда, он ни за что бы, не признался в этом.
Он научил меня прилично играть в преферанс. Объяснил тонкости этой умной игры.
Как-то я выиграл сорок рублей. А начали безобидно, полкопейки – вист. Всю ночь играли. Проигравший, мой однокашник, расплатился джинсами: его брат, моряк, ходил в загранку.
Когда забрезжило утро, товарищ ушёл домой в трусах.
«Долг, в преферансе – святое дело».
Первые мои джинсы. Тёмно-синие, вожделенные. Мятые, потёртые, но прочные. Берёг их, как полковое знамя на первом посту.
Надевал по великим праздникам, на зависть окрестным модникам.
Пока однажды после кино не сцепились с местными хулиганами.
Сперва их было трое. Вроде бы нормальный расклад, учитывая данные Вадика.
Встали мы с ним, спина к спине. И тут один из них свистнул «соловьём-разбойником», заорал благим матом:
– Наших бьют!
Топот, толпа летит, на выручку. Отвесили им, путь себе расчистили, и давай, уходить дворами. Выносите, молодые ноженьки!
Джинсы хоть и крепкие, но…
Чинить смысла не было.
Жалел очень, но был рад, что всё обошлось благополучно.
Осталась о первых моих джинсах – светлая память! Как «живые» – перед мысленным взором.
Много джинсов потом было ношено, и сейчас не одна пара в шкафу, но эти – особенные.
Вадик мог бесконечно рассказывать про свой любимый город. С тонким юмором, парадоксальной иронией, колоритными оборотами тамошнего языка.
Это всякий раз было как очередная экскурсия, и я заочно влюбился в Одессу.
Мы договорились слетать туда вместе, на летних каникулах.
В Киеве сделали остановку. Брат Вадика получил квартиру, мы выпили по этому поводу. А ещё за здоровье новорожденного племянника.
Утром позвонила из Одессы взволнованная мама Вадика. Сообщила, что у них холера, приехать нельзя.
– Вадик, сынок, умоляю, будьте осторожны! Вибрионы холеры меньше всего живут в сухом вине. Буквально пару часов! Ты меня слышишь?
Мама работала врачом, она знала, что надо делать.
Мы застряли в Киеве.
Жили в квартире дяди Вадика, художника. Его не выпускали из Одессы по случаю карантина.
Дом старинный, много пастелей по стенам, пейзажей. Хотелось взять в руки карандаши из коробки и попробовать самому нарисовать что-то лёгкое, создать словно и не руками, а единым дыханием.
В Киеве много таких уголков.
Сквозь занавески влажной акварелью просвечивал великолепный Софийский собор, ровесник Ярослава Мудрого.
Широкие подоконники в квартире вскоре были плотно заставлены пустыми бутылками из-под «Рислинга» и «Алиготе». Проникающий сквозь них свет преломлялся зелёными струями.
Стены старого дома были толстыми, звуки улицы долетали приглушённо. Я лежал в кровати и ощущал зыбкое скольжение, словно парил невесомо в глубине лёгкой, морской волны.
Впереди ждал город ярких талантов, щедрых людей и любви, растворённой в терпком йоде морского прибоя. Такой мне виделась из Киева Одесса.
– Жаль, – расстраивался Вадик, – я бы показал тебе единственную в мире улицу, на одной стороне которой сидят, на другой лежат. Она называется Черноморское шоссе. А ещё «Потёмкинская лестница», «Дюк Ришелье»… «Привоз» – настоящая поэма пищи, а также нескучной философии жизни.
Когда сняли карантин, оказалось, что у меня уже нет времени, чтобы ехать в Одессу.
Было грустно. Не покидало ощущение грядущих потерь. Так всегда бывает после хорошего праздника.
Мы разлетелись в разные стороны.
Вадик первым же рейсом – вылетел домой.
Встретились с Вадиком осенью.
Оба решили уйти из института.
Я, переводом на филологический, в университет.
Вадику стали неинтересны узлы, механизмы, «сопромат» и «эффект Кариолиса».
Он устроился каскадёром на Одесскую киностудию. И даже успел в конце лета сняться в популярном фильме «про пиратов».
Я пришёл к нему в гости с бутылкой сливового пунша. Он сидел на подоконнике, пристально разглядывал в большой, морской бинокль что-то в объёмном пространстве улицы, помечал на листке.
Поздоровались. Говорить не хотелось. Расставание радости нам обоим не прибавляло.
Он протянул бинокль:
– Ты эту фэмину, знаешь?
– Да. Это Тома с параллельного потока.
– Ты глянь, какие стремительные обводы, линии! – Он вновь приложил бинокль к глазам. – Про корму я уже замолкаю!
Я назвал ему фамилию Томы, комнату, где она живёт. Вадик записал. Расспросил про других девчонок.
Я был заинтригован:
– Ищешь подругу? Один раз и на всю оставшуюся жизнь?
– Нам предстоит почётное дело, босяк!