Дом – каменный, белёный, наличники голубые, присел и чуть-чуть накренился вправо.
Вечер. Стол во дворе. Клеёнка, пёстрая, «праздничная». Голубоватая прозрачность бутылки с самогонкой замутнела после холодильника в уличном тепле.
Ещё пили морковного цвета виски. Большая, квадратная бутылка, из «дьюти-фри».
Вспоминали, смотрели фотографии. Чёрно-белые, ломкие из домашнего альбома сестры и яркие, цветные – Владимира. Блики мелькали, расцвечивали лица фиолетовым цветом. За спиной дёготь южной ночи, а на столе, голубоватым светлячком, экран лэптопа.
Много говорили про внуков, меньше про детей.
Сидели за столом, укутанные тёплой негой южного воздуха, затихающего в ночи, перекрикивали шум, изредка проезжающих по улице машин.
Дом был в центре, шоссе проходило мимо.
Разговор нарушал нескончаемый треск цикад и сверчков. Так быстро всё стало привычным, словно и уезжал ненадолго.
Спать пошли рано.
Утром сестра выгнала на выпас гусей, кормила кур, уток. Шумно стало во дворе. Владимир вышел на крылечко.
Нахальный, юркий воробей подъедался у кур из корыта. «Хорошо устроился!» – подумал Владимир.
Зять и племянник Славка в шортах, без маек, курили, сидели на каменном крылечке.
Сестра озабоченно сказала:
– Должно быть, куница повадилась в курятник. Даже под несушками яиц нет. Беда! Теперь будет шкодить! Плохая новость. Пришлось купить десяток у соседки.
Завтрак был готов. Помидоры, брынза, козье молоко, тёплое после утренней дойки, жареные яйца, нарезанная колбаса. Кофе, чай, пряники.
Деревня наполнялась шумом пробудившейся людской суеты, движением, криками домашней живности, пением птиц в деревьях. От этого пространство вокруг казалось огромным, резонировало, как бы от огромного, прозрачного купола, и плавно возвращались к людям звуки жизни.
Владимир вспомнил свои ощущения, круговую панораму зеркал, и ему показалось, что он уже видел это прежде.
Далеко, на всхолмке, за речкой, медленно двигалось большое, молчаливое стадо коров, за ним тащилось облако пыли и пыталось обогнать, но лишь повисло в воздухе. Пастух шёл рядом, вел за рога велосипед. Кнут свисал с плеча, волочился по земле, а спицы поблескивали на солнце тонкими иглами.
Наскоро позавтракали, кофе попили.
В шортах, сандалиях на босу ногу, бейсболки белые на головах, мужчины втроём сели в машину. Выехали на кладбище. Недалеко. Влево, и вверх, по проулку.
Дом, большой, вытянутый бараком, в сторону огородов – опустел. Двери раскрыты, тюлем плотным занавешены от мух.
Вещи в беспорядке на стульях, спинках кроватей. Чемоданы раззявили пасти, освободились на время от плотных наслоений вещей.
Добрались до места. Утро раннее, но жара стремительно надвигается огнедышащей пастью.
Степь, сколько видно глазу, чередуется с сухими комьями вспаханных полей, а дальше море сливается с блёкло-голубым горизонтом и не различить перехода воды в небесную бесцветность. Лишь местами, впереди, тонкая линия горизонта, а сбоку неровные линии лесополос.
Рубят корни штыком лопаты. Поддевают ломом. Они тянутся, сопротивляются упорно. Похожи на цепкие руки. Жилистые и неподатливые.
Мимо надгробий, взметая пыль, тащат по земле к забору умирающие ветки. Металлическая, сварная ограда сделана в мастерской, по соседству с кладбищем.
Пришёл кот. Возник из тени куста, из высокой, вянущей травы. Большеголовый, серый, худой, плоской дощечкой, трётся об ноги. Разевает пасть, беззвучно мяукает. Усы пышные на солнце искрятся сахаринками.
Старушка следом подошла, позвала ласково, руку коту протянула:
– Митя, Митя! Здесь мой младший братик лежит. Рак. Молодой, шестьдесят не исполнилось. Совсем молодой. Только в могилку опустили, стали землю бросать на гроб, и этот котик. Откуда? Зовём его – «Митя». Наверное, брат мой приходит. Оттуда. А я живу, живу. Чего живу? Небо копчу. Только живым мешаю, путаюсь под ногами.
Глаза к небу. Сухонькая, в белом, нарядная. Руки загорелые, усталые, высушенные работой на земле, за долгую жизнь.
Кот приподнялся на задних лапах, выгнулся спинкой, ловко подтиснулся под руку старушки. Она гладила кота, что-то говорила тихо.
Потом конфетками мужчин угостила из маленького, прозрачного пакетика. Они чуть-чуть подтаяли, слиплись фантиками некрасиво. Печенье положила на «цветник» могилки. Так принято – здесь.
– Я из Анновки. Братика приехала проведать. – Снова гладит кота. – Глаза у котика хорошие. Яркие, голубые, как небо весной. Обычно серые у котов, зелёные. Да, он и не кот вовсе, что я говорю, дурёха старая! Из ума выжила окончательно! А, вы – не местные? Я здесь всех знаю. Издалека?