Двое в яме перекуривают, слушают. На лопаты облокотились. Тот, что на бруствере, поясняет:
– Приехали из разных углов, собрались, вот. Виктор, зять, муж моей старшей сестры, и Славка, их сын, племянник мой – с Урала, а я из Англии прилетел. Владимир меня зовут. Ездим каждый год, в разные места, приводим в порядок могилки. Разбросало родных людей по городам и странам. Тут вот – отец, бабушка. Дед символически. Он в Днепропетровске расстрелян в тридцать седьмом. Реабилитирован посмертно в пятьдесят восьмом. И где покоится? На планете Земля. Тут только фотография и крест.
– Я вашу бабушку знала. Она же с того края села. Постарше меня. У неё трое сынов было.
– Да. Мой отец – средний, – пояснил Владимир. – И троих соседских детишек воспитывала бабушка. Тоже репрессировали отца и мать. Она забрала в свою семью, чтобы в детдом не отправили. Две дочери и сын. Родители, оба, в Алматы похоронены. На следующий год туда запланировали, в Казахстан. Опять – визы, границы, разные валюты… Много мороки. Но – надо, что там говорить.
Старушка повздыхала, ушла.
Они вырубили кусты с краю. Обнаружилось чужое надгробие. Старое, негодное, тяжёлое. Спрятал кто-то в буйных кустах заброшенных могил. К ограде кладбища нести далеко, а тут рядом.
Виктор и Славка прислонили к новому памятнику. Вернули хозяевам.
Фотографии разные на надгробиях. На старом – молодое лицо, на новом – старое. А человек один. Заблудился в лесу времени.
Отгибали упругие кусты, подрубали штыковой лопатой. Рядом пышный куст розы на соседней могилке разметался длинными стеблями. Старались аккуратно, чтобы не поцарапаться. Ветки теряли почву, умирали. Листья быстро вяли на сильном солнцепёке, зелень их становилась серой. Шуршали тревожно, соприкасались жестяным шуршанием, безжизненным шёпотом перед тем, как умереть, облететь с веток насовсем.
Не жалко их. Мешают.
Земля сухая, пыльная, рассыпается прахом. Солнце нещадно накаляет степь, смещает сполохом марева реальность вокруг.
Рубят топором корни. Коричневые, крепкие, долгие, неподатливые. В яме тесно, замах короткий, белая полоска лезвия. Насажен топор наспех, нет мужских рук в хозяйстве сестры, опасно смещается на топорище, может соскочить. Вёрткий в потных, усталых руках лом изгибается плавно на краю ямы, опасный, ненадёжный, того и гляди, выскользнет из влажных ладоней в любую минуту. Узкий, погнутый лом.
Поддевают корни, рвут, стараясь вытянуть самые тонкие, белые корневые волоски.
Выкручивают шершавый ствол, корни сопротивляются, не выпускают землю из цепких объятий.
Ещё один угол освободили от зарослей. Рядом с надгробиями большая яма. Надгробия покосились. Вот-вот завалятся, рассыплются окончательно на атомы мелкой, мраморной крошки, серой от цемента, ставшего пылью.
– Бабушку хоронили в декабре, земля промёрзла, и её надгробие накренилось сильнее, чем у отца, похороненного в середине ноября. – Думает молча Владимир.
Тень исчезла. Солнце в зените. Каждое движение даётся с трудом.
Пьют тёплую минералку. Тотчас же обильно потеют. Дышат тяжело. Владимир предлагает:
– Может, заехать в магазин, купить химикаты, да и убить корни. Тактику выжженной земли применить. Чтобы надолго. Лучше бы – навсегда, конечно, чтобы когда нас не будет, могилка прибранной осталась.
Замолкает, думает: «Да разве есть что-то – навсегда? Когда-то мы опять сюда вернёмся? Может, и вовсе не случится. Я уж точно, под большим вопросом, племянник ещё имеет шанс. Было бы у него желание».
– Пока не были, тайга выросла посреди кладбища.
Тянет куст. Виктор рубит корень коротким, сильным ударом. Ствол пружинит, Владимир едва не падает на бруствер. В сандалии набилась земля, мешает. Ноги серые от пыли.
– Спину бы мне не сорвать, а то опять «блокаду» придётся делать. Тридцать два укола. Я тут, как-то два месяца мучился – встану на колени, голову на матрац положу, и так вот спал. Му’ка, да и только, – говорит Владимир. – И уже молча, опять подумал. – Надо бы поберечься.
Вытягивает куст, кидает в сторону:
– Гибкий, не ухватиться толком. Не дай бог корешки, мелкие останутся, опять разрастется. Гидра, а не куст!
Напротив мастерские, мужики сидят в теньке, на лавочке. Курят, наблюдают за ними молча, сосредоточенно.
– Уже который час рубят, – говорит седой, крупный, в майке с выцветшей эмблемой компании «ВР». – Скоро припечёт как следует, будет нечем дышать от жары. Надо им ноги уносить поскорее. В тенёк.
Затягивается сигаретой.
– Да, воздуха скоро не останется. Честно врубаются, – соглашается второй, помоложе, лицо простое, голый по пояс, сивые волосы на груди редкими кустиками, округлый живот делают его старше.