– Да, вы проходите! Дом, правда – старый, не пугайтесь.
Хозяин приземистый, основательный, но не толстый. Голова белая, круглая. Смеётся, металлические зубы портят улыбку влажным, неживым блеском лунного блика. Нос прямой, слегка широкий у переносицы.
Разуваются, проходят в избу. В передней горнице прохладно, стол большой накрыт. Портреты на стенах, в тёмных рамках. Торжественные старики застыли в намётах обильной ретуши. Под стеклом шкафа – цветные фото молодых и юных, новые совсем.
– Проходите. Тут у нас один угол занят чемоданами: соседка в Италии работает, присматривает там за больным дедушкой. Оставила вещи. Не хочет, чтобы дочка пользовалась. А это внук старший, Мамед. Дочки сын. У него отец азербайджанец. А этот только пока на фото, четыре месяца. Радость моя. Внук от сына. Второго родили. А дочь уже пятый год, как одна живёт. Папа Мамеда собрался, уехал в Новороссийск машину продавать. И вот – завтра приеду, послезавтра приеду, да так и не приехал. Не соизволил.
– Ничего! Выйдет замуж. Молодая ещё, красивая, – утешил Виктор.
– Да, там расклад другой, родня у него. Может, побоялся ослушаться? – заметила жена Николая.
– Отец ему – «цыц»! И он не моги ослушаться. У них так! – подхватил Виктор.
– Вот она и одна. Звонила, писала. Пропал. Ну и распростилась с ним. – Жена Николая нахмурилась.
– Мы вашу водку в холодильник, а нашу на стол поставим, холодную, – распорядился Николай.
– А своя, есть? – спросил Виктор.
– Не, не варим. Вино я ставлю. Немного. Литров пятьдесят. Хватает до нового урожая, для аппетита.
– Садись сюда, – предложил Виктор Владимиру.
– Почему?
– Ты курить не ходишь!
– А я в другие места хожу!
Виктор засмеялся:
– Николай, подрабатываешь, или дома сидишь?
– Ничего не подрабатываю, – отозвался Николай, – хватает дома работы. Девять лет уже на пенсии. Сорок три года стажа. Водителем. У меня отец три года не оформлял пенсию. Мама, да и все говорят – иди, оформи, а он – зачем мне? Я же ещё в силе. И я вот, тоже в силе. Сын своего отца. Перца в этом году две тыщи кустов высадил. Поздно. Своя рассада не пошла, так у людей собирал, кто сколько даст. Индюков семьдесят штук, целое стадо. Индюка – зарежешь, сразу семь, девять килограмм диетического мяса! Камера морозильная на шесть лотков, забиваю полностью. Два холодильника забиваю, под самую крышку. Кричу – забирайте! А они уже наелись, не хотят. Денег-то откуда, с пенсии, а еды полно, приезжай, бери, сколько унесёшь. Кролей держал, но хлопот много. Гусей надо на речку гонять, привязан к ним, ничего другого делать не можешь. Да и, рыбой пахнут, после речки. Свинья требует хлопот много. Вот, индоутки мне нравятся. Даже не крякают. Шипят себе, растут. Мясо вкусное. Раньше сколько выведет яиц, столько и держим, а счас инкубатор загрузил и все вылупляются. Потом раздаю много соседям, родачам. Красивые выходят утята! Такой цвет шоколада. Богатый цвет. В том году было шестьдесят индюков, в этом чуть больше. Ты куда столько тарелок наставила?
– А, може, кто зайдёт в гости? – возразила Николаю жена.
– Зайдёт, и поставишь. А так стоят, как си́роты.
– Ну, шо – ходили на кладбище? – спросила жена Николая.
– Устали на жаре! Третью часть едва одолели, – пожаловался Владимир.
– Я тут пьяницам самогонку покупала, покупала, что-то они там порубили.
– Да, видно, что рубили топорами, пеньки кое-где, рыжие, поприсохли, но всё опять снизу – разрослось.
– Ну, садимся. Пока всё не съедим, из-за стола ни шагу! – приказал Николай. – Главное – мухи уснули, мешать не будут.
– Да тут, за один день не управиться, – покачал головой Владимир, глядя на стол.
– Это новая какая-то водка. Даже не знаю, как она открывается. Рекламируется всё время в телевизоре. Открывай, – Николай отдал Владимиру бутылку. – Показывают перепелиные яйца, намекают, что там нема холестерина. Брехня, конечно. Всем налили?
– Да, со свиданьицем! – громко сказал Владимир.
– Да, всего хорошего! – подхватил Виктор.
– За встречу! – Николай с женой, почти хором. – До дна! Приказ хозяина.
– А мы, ото, зимой сядем и давай вспоминать, – вздохнула сестра. – Кто, где? Спорим, а спросить некого, некому нас рассудить, старики-то ушли. Даже до ругани доходит другой раз. Маме было девяносто три в феврале, а в октябре умерла.
– Вторым тостом за родителей. Помянем. Светлая им память. Что могли, сделали для нас, другая была жизнь. Хуже, лучше? Была жизнь своя, и как-то она продолжается в нас, вот во внуках. Не всегда мы понимали старших, но что делать? – Владимир встал.