– Что ты, туда – торопишься! На небеса. Всё равно не узнаешь, кто и когда! – возразил Виктор.
– Ну, тогда наливай! Вздрогнули! – поддержал его Николай.
– Уже хорошо! – засмеялся Виктор.
– Ты, вот, зря вино с водкой напутал, – заметил Славке Владимир. – Есть такое стихотворение…
– А я не люблю стихи! – категорично отрубил Николай.
– Мне показалось, наоборот! И именно сегодня – показалось! – улыбнулся Владимир.
– Жена много знает, но редко рассказывает. Вот соберёмся через пять лет, на нашу «золотую свадьбу», пусть тогда расскажет.
– Не знаю, как здоровье разрешит, – отозвался Виктор.
– Мы уже будем в Евросоюзе! Европейцы с большими пенсиями, – развёл руками Николай.
– А счас – спать! – приказала сестра.
– Что-то, я плохо стал говорить, язык заплетается? – помотал головой Николай.
– Нет! Наоборот! Очень стал красиво говорить! – засмеялась жена Николая, – не каждый день такие разговоры. Хорошо говорим.
– Вот что – остаётесь у нас! Завтра суббота, поспите, отдохнёте. В выходной работать грех, даже на кладбище, тем более, что не родительская суббота, – предложил Николай.
– Надо водичку возле кровати поставить, – сказал Владимир, – под утро захочется.
– У нас вода необычная. Стирать можно без мыла. Белоснежное всё становится. Надо, привыкнуть, минеральная, полезная вода, – похвастался Николай.
Разбрелись по комнатам.
В избе, в дальнем конце, там, где зимняя печь, кухня, слышались голоса, неразборчивый разговор, лёгкий звон перемываемой посуды.
Одинокий петух прокричал истерично, осёкся, словно вспомнил, что некстати отрапортовал, рановато.
Владимир сидел на кровати в трусах, рубахе:
– Когда достаток в доме, и посуда по-другому звякает, не резко. Лишняя сытость порождает равнодушие к жизни, притупляет остроту, в сон вгоняет. Достаток приучает крестьянина быть мудрым, подготавливает к приходу смерти, примиряет. Это ведь не наследство, которое на голову свалилось. Всё добыто своим трудом. Складывалось каждодневно. Мечтаю ли я о наследстве? Пустое, бесполезное занятие. Неоткуда ему взяться. Да и зачем? Лишние хлопоты. Достаточно, материального комфорта и душевного благополучия. Для этого не обязательно иметь миллион. Или много миллионов. Но умирать всем страшно.
Луна взошла, высветила светлым фиолетовым сиянием комнату. Стакан блеснул коротко, изменил размеры ломкой гранью.
Владимир долго, медленно пил воду, не успевшую ещё нагреться, хотя и не хотел пить.
Вышел на крыльцо. Глянул на небо, усыпанное звёздами. Вздохнул глубоко:
– Прав Николай – воздух необыкновенный! Кто-то неведомый и совершенно незнакомый, необъяснимым и неясным до конца способом, без всякого нашего на то согласия вселяет душу в человека. Таинство. Впору ли она, так ли уж именно мне предназначена? И мы носимся с ней всю жизнь, как с инородной трансплантацией, которая не у всех приживается, мучает своим присутствием, вечно стремится к отторжению от существующего в физиологии остального организма. Такая, непростая – малость. Путается, вылезает не к месту, суёт нос во все мыслимые и прочие нюансы, портит и губит множество приятных моментов простого, ленивого бытия. Напоминает о себе в самых неожиданных ситуациях. И ведь, не к месту, как правило. Откровенно усложняет текущую жизнь, портит – довольно многим, если не сказать поголовно. Кому предъявлять претензии, требовать уточнений инструкции по применению? Да и в перспективе, не очень далёкой, у нас отберут её, во время отлёта, опять же – тайно, поместят назад, в ноосферу, чтобы потом в кого-то опять вдохнуть нечто – бэушное, не по первому разу! Попользовался, и хватит. И нам всё время декларируется, что это для нашего же блага, чтобы не только про насыщение организма едой и витаминами думали и заботились, но больше о подселёнке хлопотали. А кто спросил моего согласия, почему такое самоуправство? Однако все кому не лень убеждают – молчи, нельзя без этого! Иначе уподобишься примитиву. Жвачным, клюющим, сосущим молоко, мозги и кровь, парнокопытным рогатым, ползающим пресмыкающимся, летающим пернатым, земноводным скользким. Всем остальным, которые нас с детства окружают в качестве животного мира. Ущербность будешь в себе носить, страдать от несовершенства, в отсутствии этой важной малости. И будешь беспрестанно возвращаться в детство, тщетно пытаться, вспомнить, когда же это неосязаемую нетленность в тебя вдохнули? Под наркозом, гипнозом? Когда? И сомневаться – а было ли это действо незримое над тобой произведено? Безболезненно, но боль настоящая ещё только впереди. Тогда, должно быть, и появляются первые мысли о смерти и ужас от неизбежности, безмерности впереди и, собственной малости перед этим Космосом. И уже не оставят в покое эти терзания и пытка в примитивности усилий, несовершенстве, во всю оставшуюся жизнь, делая её безрадостной, отравленной, за исключением редких мгновений. Счастья? Изначально лишённой моей воли, запрограммированной и во власти какого-то закона, магнетизма, непонятного до конца, предписанного прихотью провидения. Во имя чего? Гармонии?