Комета сорвалась в бездну.
– Ещё чья-то жизнь оборвалась на Земле, и душа отлетела. Даже, если я и увижу в короткое мгновение собственную смерть, я не смогу об этом рассказать. Я могу представить, как это будет, но ещё живой, и другие люди, живые, с позиций живых людей, точно так же будут оценивать мои впечатления об этом, мысли мои беспокойные. Это – благо, потому что и жизнь, и смерть у каждого своя, неповторимая и, какой был бы ужас, если рассказать всю правду о запредельном, на линии перехода от жизни к смерти. И разубедить в смысле жизни, необходимости пройти её, взращивая душу, ту, что досталась, инкогнито мне в собеседники на всю жизнь впереди. А так – фантазии, разной степени достоверности.
В центре села, по параллельной улице промчалась стремительно машина, промелькнули два белых конуса дальнего света фар.
Владимир почувствовал, что его отрезвляет прохлада ночного августа, делает мысли ясными, как воздух приближающейся осени.
Вернулся в дом, но дверь оставил открытой. Сон скрылся в уличном мраке. Голова ясная, будто не было выпито и съедено изрядно за столом, словно он долго спал и только сейчас пробудился.
Владимир лежал на мягкой, широкой кровати, медленно согревался, смотрел на уголок неба в проёме двери, немного выше штакетника забора, вперебивку с тёмными изломами веток сливового дерева у калитки. Показалось, что кто-то невидимый, спрятался за изгибом ствола, наблюдает сейчас за ним.
Догадывается о его мыслях, молчит и чего-то ждёт.
Владимир коротко моргнул, наваждение не проходило. Дверь закрывать не стал. Лежал, сквозь шумный водопад поющих цикад, сверчков, обострённым слухом ловил приметы присутствия некой сущности, не человека.
Потом ощущение пропало. Перестало тревожить.
Он успокоился. Решил, что незнакомец ушёл.
Вдруг захотелось опорожниться. Настоятельно, мучительно, но гнать себя из уюта тёплой кровати не хотелось.
– Нужник – от слова «нужно, необходимо», – так он уговаривал себя.
Наконец резко откинул одеяло, встал, словно в прорубь приготовился нырнуть. Вышел на крыльцо.
– Можно выйти на улицу, встать под дерево и…
Но решил, что это неудобно.
Через выгородки заднего двора, приспосабливая кособокие калитки на верёвочных запорах, путался в них. Скрипели ржавые петли, разъезжался ногами в шлёпанцах в осклизлости птичьего помёта. Досадовал и жалел, что не вышел на улицу.
– Как они тут живут?
Оставил дверь будки открытой. Лунный свет откуда-то сбоку поблескивал на шевелящейся массе, в прорези отверстия.
Вонь спирала дыхание, подкатила тошнота, он натужился, чтобы побыстрее закончить «писанину» и уйти.
И вновь прилаживал верёвочные предохранители, пробирался в дом. Хотелось встать под душ, смыть с себя запахи, невидимую грязь.
Петух тревожно всклёкотнул в сараюшке. Владимир вздрогнул от неожиданности.
Потом постоял в середине двора. Прислушался.
Дом словно вымер, казалось, что там никого нет.
Он вернулся в комнату. Сполоснул руки водой из стакана, понял, что хочет пить. Последний глоток опрокинул залпом, слишком быстро, и слегка поперхнулся.
Помахал руками, чтобы высохла влага.
Влажный, скользкий стакан мелькнул коротко, в лунном сиянии, и Владимир едва его удержал.
Лёг, долго не мог согреться. Особенно ноги. Наконец и они растеплились. Успокоился, и бытовые неудобства, переживания по этому поводу отошли в сторону.
Перебирал в памяти разговор за столом, отдаваясь теплу кровати, дышал свежестью с улицы.
Ощутил короткое умиротворение.
Подумал вдруг с горечью:
– Брат был. Брат, старше меня! Лет на пять.
В мягком гамаке сна, жизнь ему представилась сейчас длинным коридором…
Слева открытое пространство, природа, красивая и равнодушная к нему, чередуется сменой времён года.
И двери, двери. Много дверей. Справа. Какие-то из них теряются позади. Едва различимы, лишь приметен общий контур. Странные внешне.
Двери моего детства были без кодовых замков.