Делались разными людьми, в протяжённости времени, в соответствии с их собственным представлением. Разновеликие, разноцветные. На них нет дат, чисел. Красивые и не очень. Важные, необходимые. Отсекающие одно состояние от другого, какую-то часть времени и людей, с молчаливыми границами порогов.
На двери тоже есть потребность и мода. Сколько дверей было за всю жизнь, но не про все он вспомнит сейчас. Они сливаются впереди со странным пейзажем, отделяют от него, но не растворяются в нём.
Да. А эти – были прежде, остались позади. Нет смысла оглядываться.
Всё это было до него, создавалось раньше и окрашивалось по вкусу тех, кто их делал. Воля созидания и творческое усилие перенесли их из других мест, чтобы скрыть за ними очень важное, но так ловко, что не догадаешься, какой секрет за ними молча притаился. И за какой именно дверью – самый главный из них? Попробуй, отыщи. И они, ещё, возможно, там присутствуют до сих пор, сокрытые секреты. Бестелесно, лишь умозрительно. Дух, запертый в одиночку, томящийся во все грядущие времена.
– Я прожил тысячи лет. За один день. Они неизменны единой общностью – смертью. Трагедией? Или это благо? Не дозвониться в Жизнь из Рая или Ада. У жизни со смертью нет обратной связи – потому что нет в этом необходимости, ведь они тесно переплелись, неразделимо. Тысячи жизней я уместил в одну жизнь. Поэтому она так скоротечна. И моя, и тех, других. Я устал. «А знаний меньше, чем у сторожа». И чем дольше я живу, тем острее понимаю, что в некоторые двери мне уже при всем желании не попасть, потому что ключик унесли мама, отец, кто-то очень близкий. Я ничего толком не знаю о том, как погиб мой брат Константин. Горестный факт. Серьёзный, умный мальчик, по словам Веры, старшей сестры. Его назвали в честь дяди, брата отца. Только взрослым, я узнал, что это плохая примета. Родители старательно замалчивали тайну его гибели. Жалели меня. Даже фотографий не сохранили. Похож ли я на него? И теперь-то уж я и не узнаю об этом подробно. По обрывкам разговоров, недомолвкам, взглядам, жестам, чему-то непереводимому на обычный язык, подспудным ощущением родства, общностью кровотока, по едва приметным признакам, намёкам, пытаюсь сложить воедино картину своей семьи, близких людей. В реальности моей жизни, в её необходимости, протяжённости во времени. Путешествую на старости лет от погоста к погосту. А, ведь меня, «поскрёбыша», могло и не быть. Сколько отмерено мне, прежде, чем откроется моя дверь в иной мир? И, чей век я проживаю? Свой ли, ушедшего брата?
Владимир вздохнул. Надо жить, во всей этой, неясной определённости, возвышенной пошлости грядущего просветления, жить – во чтобы-то ни стало! Зачем? Продолжать жить! Не представлять и фантазировать, а – жить. Какой вздор, посреди ночи, после изрядно выпитой водки, на грани серьёзного и банальности, на фоне звёздного неба, бездонной вечности надо мной, под ногами, и такой же пошлости, сиюминутного умирания мыслей, звёзд, растений, животных и птиц! В лукавой путанице умных слов и ускользающих мыслей, от которых остаются ощущение несовершенства и досада.
Он зевнул, почувствовал, что невыразимо устал.
– Завтра пойду на кладбище. Здесь ведь, недалеко. С самого утра. Встану, пока все спят. Упаду на родной погост и буду разговаривать с отцом, бабушкой, пока не превращусь в прах. Потом его развеет дерзкий степной ветер. Нет! Надо завещать, чтобы сожгли в крематории. И развеяли прах над этим селом. Хлопот с могилой не будет. Память будет теплиться какое-то время. Пока будут её живые носители. Потом окончательно истлеет и она. И я уйду окончательно.
Сколько красивости в этой фразе! Но ведь никто не станет спорить, что любовь и смерть соединяются у гроба. Это – неотвратимо. Чтобы жить вечно, надо быть вирусом или святым. Я придумал эту формулу, прямо сейчас! Почему… для этого понадобилась смерть брата в ряду моих мыслей? И для чего мне ужасное ощущение, что он был лучше меня? Чтобы, проживая свой и его век, тяготился знанием, терзался и его болью, теперь уже – двойной, за нас двоих, от невозможности что-то изменить? А всё началось с того, что кто-то неведомый поселил в меня, чью-то душу. Какую? Неведомую, чужую! А, что, если… это душа умершего брата? И я не могу породниться с ней просто потому, что не знаю, не ведаю – это ли душа моего брата? Как я старомоден! Юность, восторженность от Чехова, его сумасшедшие, гениальные пьесы. А ведь, всё это вернулось только сейчас. Но ведь – вернулось. И я совсем не рад, а прежде, наверное, гордился бы этим обстоятельством. И для чего это знание во мне, разъедает моё сознание сомнениями? Оно никчёмно, знание, ничего не прибавляет, потому что я ничегошеньки не знаю о себе, о брате погибшем, о чём думали родители, что пережили, потеряв, сына, как страдали после смерти ребёнка, какие слёзы были у них, а я только делаю вид, что мне всё ясно в творчестве Чехова, потому что решил, что это – про меня, но в веке нынешнем! И сколько во мне накопилось за жизнь – и Сталин, и Хрущёв, и Брежнев, и Горбачёв, и… списки «Форбс», и «оранжевые революции», о чём я прежде и думать-не-думал! И продолжаю жить. Собираю урожай плодов, перезревших, гнилых плодов зрелой жизни.