Заплёвано, неуютно, смрадно. Всё равно хотелось присесть и уснуть.
Но сон был порушен. Хозяин зевал, ёжился, впадал в неуютную дрёму.
Доберман садился напротив. Все «дела», понюшки и пометки он сделал по пути сюда. И других у него не намечалось. Вздыхал, смотрел на небо.
– Ты издеваешься, сын гиены и волка? – спрашивал Хозяин.
Доберман смотрел на берёзки, фосфоресцирующие при луне серебристо-белыми, гибкими стволами, в мазках фиолетовых пятен. Потом вдруг пристально – глаза в глаза. Молча.
Тёмные, большие, выразительные. Укоризненные.
Гипноз, да и только. Переступал комками передних лап, сидя на попке размером с кулачок. Красивая, стремительная фигура атлета. Купированный хвост кочерыжкой.
Он начинал забавно оживать и двигаться, когда говорил Хозяин и рассказывать ему, что было их в деле трое. Грянула большая беда, и остался только он – один на один с несчастьем этим, свалившимся сумасшедшим метеоритом, оглушительным водопадом на голову; а теперь, расхлёбывает чайной ложечкой бочку крутого варева большой проблемы. Бессмысленное, опасное занятие.
– Тупик, понимаешь? Край! – срывался неожиданно на крик.
Доберман сидел, слушал, вертел головой. Конечно, понимал, но по-своему. Интонацию чувствовал. Вздыхал.
Уши «не стриженные приподнимал и становился похожим на человека в зимней шапке, завязанной на затылке.
Пожалели, когда взяли щенком, оставили уши, как есть, чтобы не укорачивать жизнь общим наркозом ради красивости экстерьера.
А Хозяину хотелось обхватить, знобкими руками, тряскими от вина и без физической работы, уткнуться в его сильную шею и плакать горячими, винными слезами.
И говорить, говорить.
Вино делает слабым и слезливым.
Сейчас-то Хозяин знает наверняка, что доберман проделывал это специально. Уводил от несчастья. Молча, понимая и, чуя опасную грань, плутал, заметая следы, звал за собой и отвлекал моё внимание.
Боль человека он принимал на себя. Вот, что это было.
Когда ходили за грибами, он бегал по лесу и звонко лаял. Люди шли на его голос, знали, кто, где и, как найти друг друга. Связной. И лес был не страшным, зелёным, в весёлых, невесомых бликах солнечных пятен.
Он был ответственен за каждого, в прайде двуногих.
Как-то утром они встретили соседку. Она выгуливала шпица «Чака»: «кофе с молоком», хвост спиралькой перекручен, в пышных шортах, жабо’ меховых складок на шее. Неспешный философ – «Чак», «Чекушка».
Ужаснулась, увидев Хозяина.
Пристала с расспросами. Он пожаловался на плохое самочувствие.
– Сходи к доктору. Срочно! Юра его зовут. Замечательный специалист! Если уж он среднее ушко нашему «Чекушке» вылечил, то тебя и подавно в строй поставит.
Типичная психология «собачника».
Нехотя записал телефон.
Вспомнил, что муж у неё полковник в отставке и про строй она знает.
Как в сказке – встретил молодец мудрую старушку, и она его научила, как от напасти избавиться.
Сказочки!
Прошло ещё несколько дней. Злая тоска и изжога душили Хозяина. Ещё сильнее угнетало отсутствие денег и перспектив.
Вино потеряло вкус, утомило.
Не сразу, но пошёл он к доктору Юре.
Врач пытался по телефону назначить время приёма, но, видно, понял – специалист, что может быть поздно, и пригласил приехать прямо сейчас.
Они проговорили несколько часов. Сидели и тихо разговаривали в пустом, неуютном кабинетике. Вроде бы ни о чём.
Что-то вокзальное было в этом, транзитное, на пути к отчаянью, но конечная станция уже сменила угрюмое название.
Доктор Юра и впрямь вылечил Хозяина.
Это уже другая история.
«Горби» ушёл вскоре после этого. Ветеринар сказал – обширный инфаркт.
Друг умирал, отдавал последнее, родное тепло. Мутнела искорка в глазах. Он холодел, такой большой – умещался на руках. Хозяин прижимал его к себе, не ощущая веса, и плакал в голос, пытаясь разжать мускул сердца, ужасаясь и теряя надежду. Не сдерживаясь, не стыдясь быть слабым.
«Горби» тихо засыпал, уткнувшись ему в локоть.
Горе. Огромное, необъятное.
Он вернулся.
Примчался, лопоухий, в тревожный сон Хозяина, на девятый день. Они бегали в берёзовой роще. Солнце ослепительное, почти белое, обесцвечивало деревья, людей, предметы, высоченное небо, делая их нереальными декорациями.
Стремительная, законченная красота жизни – в бегущей собаке.
Хозяин смеялся, задыхался на бегу от счастья, а доберман неожиданно скрылся за деревьями. И пропал.
Хозяин звал его, звал надрывно и безутешно.
И горько заплакал. Въяве. Проснувшись.
Запоздало понимая, что это невозвратно. Потому что есть лишь боль утраты.