– Хлеб – паннэ. Панировочные сухари! Не забуду.
Хочется попросить добавки и иссушить слюну во рту.
Адриана моет посуду. Мухи делят с нами компанию. Мелкие, не злые.
Мужчины закурили на ступеньках, выпили по крохотной чашечке крепчайшего кофе эспрессо.
Бодрый бриз кофейного аромата. Молчат, но им понятен смысл молчания.
Не курю, сижу рядом в кресле, но дым приятен.
Жара. Сиеста. На склонах тишина. Внизу, на огромной глубине, вращается земная ось, но здесь, под толщей гор, не слышно её скрипа.
– Красивые ступени – видно, камень старинный! Вызывает уважение.
– Да! Кристиана говорит – у вас тама, доме – картонка, здесе из настоящий камань!
– Крепость в горах! – соглашаюсь я. – Переживёт лавину!
Автомат шипит, не переставая, вздрагивает мелко, ярится. Адриана, слегка припадая на правую ногу, приносит крохотные чашечки к столу.
– Курительные трубки завёз в Европу Христофор Колумб.
Мужчины нахмурились. Хотел ещё историю с появлением у арабов-кочевников сыра рассказать, но решил, что хватит умничать.
Проходит минут сорок. Лает Роки. У него нет половины зубов, клыки сточены, вкривь и вкось, косозубым редуктором. Морда седая, спина прогнулась книзу – старый. Выбегает навстречу белой машине, но машет хвостом: узнал, хоть и подслеповат.
Бришула залаяла. Провокатор! Провокаторов бьют раньше других.
Она не знает или запамятовала с прошлого раза?
Собачья ария на два голоса. Попрошайничают на ужин.
– Бришула – брошка?
– Нет! Эта… от хлебе, маленьки такой…
– Крошка?
– Вот! Крошка эта! – смеётся Ингрид.
– Похожа, – говорю я и думаю, – хорошо бы выстирать эту… грязную швабру!
Приехал на «каблучке-Рэно» коротко стриженный мужчина спортивного вида в синем комбинезоне.
– Хидраулик!
– Бонжорно.
– Сантехник, будет эта – помогате Кристиана, – поясняет Ингрид.
Всё верно – дословно «вода и трубка»! На греческом. Должно быть, оттуда слово пришло. Хидраулик! Сантехник.
– По-японски – техник-сан!
Ингрид смеётся старой шутке.
Начинается долгий разговор. Он звучит как канцона, и хочется подхватить, слова звучат знакомо, весело, непонятно, но они – для праздника. Улыбаюсь. Очень много сегодня – улыбаюсь. Так бывает за секунду до сна. Всё-таки три стакана вина за обедом – много. Разморило в сытости и тепле. Хорошо бы положить себя во мрак спальни! В холодный погреб для сохранности.
Они уходят наверх, делают пробоины в стене, тянут гибкие, медные трубы в зелёной, белой, синей изоляции, крепят их. Рядом – сливные трубы, толще. Серые, оранжевые.
Поговорят яростно, споют, каждый своё, потом что-то весёлое – вместе, но работа заметно движется.
В гостиной Адриана смотрит сериал, плачет, вытирает передником уголки глаз. Точно – моя бабушка Параскева. Трудолюбивая, улыбчивая и незаметная.
На кухне у маленького телевизора тот же сериал, но без звука, смотрит Ванесса, давится весельем, отваливается на спинку стула, откидывает рукой толстую, русую косу. На ногтях бесцветный маникюр.
На юге взрослеют рано.
Пытаюсь читать толстенный роман на русском. Буквы – зелёные от яркого солнца, разбегаются ящерками, растаскивают смысл по краям страниц. Ухожу в тень.
Сложное, броское многоцветье – сердцевина граната. Каждый цветок – зёрнышко. Один высох – румяным многоперстием к середине. Рядом округлились большие и маленькие плоды. Цвет – кофе с молоком, толстые лепестки поверх, в центре, тёмные сухие тычинки изнутри.
Как волосы из ушей Джан-Карло.
Гранат цветёт сложно, и его так же трудно съесть, как обезвредить настоящую гранату.
Маленькое деревце, небольшие соплодия в разбег на кисти – каперсы. В Грузии их называют – джонджоли. Хотя солёные огурцы мне больше по душе!
Буквы стали чёрными, страница напиталась солнцем и пожелтела. Потянуло в сон, как вода к стремнине – потащила.
Пространство между перевалами – воздушная яма. Горячее марево поднимается из долины парным латэ. Библейское постоянство фик и олив. Иду в спальню.
Темно, как в склепе. Толстые, каменные стены и плотные жалюзи стерегут прохладу, дом от не прошеных людей, шума, чужих любопытных глаз. Окна небольшие – читать некогда, и отапливать придётся – меньше. Главная функция – бойницы, и немного света.
– Сказать Марине – ты пахнешь спелым… фиком? инжиром? Не смоквой же обозвать! Звучит хуже, чем пахнет. Точное сравнение – всегда интригует. Но аромат – тончайший! Он запутался в моих усах, выплывает из памяти, стелется приятным прикосновением. – Как там было… в «Будденброках»?… «Свечи… распространяли над длинным столом чуть слышный запах воска…». Возможно – такой перевод? Какая, в сущности, – разница!