– Беллиссимо!
Кристиан глянул через плечо. С гордостью и чуть ревниво.
Головой покачал укоризненно, но с удовольствием. Открыл тумбочку под телевизором. Початые бутылки. Домашний бар.
От «скотча» отказываюсь сразу, предпочитаю «Джеймсон».
Достаёт, объясняет. Разные настойки на горных травах – для сердца, для желудка, суставов, настроения…
– Эта дла крепкава лубове! – смеётся Ингрид.
Бутылочка изящная, приметой доверительного волшебства.
– Думаете, пригодится?
– Канечна! – кричит Ингрид. – Как без етова жите!
– Вы уже выпили?
– Мы вся времья эта выпивалы!
Кристиан наливает. Тягучее, потаённое, как спящий динамит, чернее ночи в моей спальне и самой жгучей тайны, припрятанной до поры.
Пригубил из кристалла хрустальной рюмочки. Пряная, душистая радость входит в сознание лёгкой сумасшедшинкой. И что-то откликается во мне ответно.
Или мне так хочется? Я – соскучился по этому?
Смеюсь. Мне легко.
Пора спать. Ингрид включает уличный свет. Синий рабочий автобус и трафарет сбоку – «Все виды строительных работ», телефон, интернет-адрес… Кристиан ещё днём вытащил из него тройное сиденье, рано утром поедет за стройматериалами. На обратной стороне спинки – жёлтый лист с текстом на немецком языке. Два белых барана внимательно смотрят, изучают инструкцию по безопасности. Отстучали копытцами морзянку – «до завтра». Убежали в овчарню.
Чёрный баран резво топотнул на перевал. Ночь сменила день. Высоко в небе, едва уловимо – самолёт на большой высоте. Не слышно… о чём – «… звезда с звездою – говорит»?
– Как зовут баранов? Чёрного…
– Зачеме – имья? Чёрное – козёл. Он ние баранэ.
– Козёл… баран. Козлотур. Нет – Козлобар! В единственном экземпляре, – думаю, я.
– А домани маттина – до завтрашнего утра.
В спальню пробрался наощупь. Я смеюсь внутри необъятной бочки чёрного вина Тосканы. Звук коротко возвращается и веселит – пустяшный собеседник, где-то в пещере темноты.
– Нет! Я в крепости! Уютно и другим – недоступно! Я – неприкосновенен!
Весёлое зелье мне плеснули к ночи. И приворожили к этому месту, дому, стране.
Вязкая темнота вспыхивает, тотчас гаснет. Таращу бесполезно глаза, растворяюсь во мраке, выпадаю в нерастворимый осадок на дно пузырька с настойкой, превращаюсь в нечто другое и становлюсь – другим. Не лучше и не хуже, просто – другим!
Где-то далеко шумела вода, гремела по черепице крыши, над бездонным мраком спальни. Марианская впадина, поверху едва слышно бороздят океанские корабли…
Шлёпаю босыми ногами по кафелю плит. Слышит ли себя муха, когда передвигается по стеклу? Или только ощущает лапками колючий холод? Открываю двери, жалюзи. Дом внутри серого облака. Сильный ливень, брызги, свежесть. Деревья поникли кронами, будто путники без зонтов, и терпеливо дожидаются солнца, тепла, прежней неги. Дождь – не прошеная манна. Сеятель небесного водохранилища яростно бросает полные пригоршни в дома, деревья, на всё без разбора. Водяная пыль кружит в спальне, проникает в поры, бодрит, на руках – гусиная кожа.
Толстые струи ливня – дождь взгромоздился на высоченные ходули, сорвался с них, превратился в колёса, а они понеслись вдогонку друг за другом.
Дождь не был напастью. Он был похож на шумливого попутчика, на которого не стоит обижаться, надо улыбнуться и подождать, когда он утихнет.
Впереди – туман, высокая ель. Перевалы закрыты низкими тучами. Дальние вершины – в дымке, кулисами разновеликих декораций. Молнии сорвались с неба. Громыхнуло гулким эхом. Гроза электрическим скатом соскользнула с перевала в Тирренское море. Долины не видно – утонула. В водостоках возмущается вода, попавшая в жёсткий плен труб.
Клаксонят тревожно машины, предупреждают о себе встречных, опасно блуждают в тумане и хлябях.
Ныряю под одеяло. Дышится легко и вкусно. Закрываю глаза, понимаю, что пропитался за ночь насквозь ослепительным мраком. Почитать?
«Немного Прилепина… в холодной воде…». За границей русский язык – слаще!
– А что, если остаток отпуска так и пройдет? Вот уж – точно отосплюсь!
Ливень усилился, грохочет, проверяет всё, что попадается на пути. Железным ободом ухнул по бетону двора, загнал под крышу, и дальше, на дома внизу. Барабанит по всякой пустоте, требует, чтобы приоткрыли, а уж он-то мгновенно заполнит всё водой. Её же так много! На дне морском. Как там, у Мандельштама… «я не хочу уснуть как рыба…».
Писал же он канцоны. Нет! Не так. Вот: