Зачем Сальваторе прикупил впрок землю? Не только же о себе он думал! Зачем столько – одному?
Земля уходит из-под ног.
Как в первое утро, на балконе – разбегаешься, раскидываешь в стороны руки. И… смертельно падаешь вниз, на острые камни склона.
– Хорошево – настроении? – почувствовала моё состояние Ингрид.
– Нормально. Только очень душно на улице. Пыли много – хватит на несколько Солнечных систем. В горах лучше.
– Здесь тепло, чем тама – где верхе, на пяте-сем градусе.
– Похоже, я уже привык там – наверху! Здесь – неуютно. Раскрываем дверцы машины, пытаемся проветрить, выгнать жару на улицу. А там – ещё хуже. Перенасыщенный, липкий раствор духоты.
– Это хороший, слово! Спасиба!
– Грациа, синьё-ё-ритта!
– Но! Синьё-ё-ёра, Валерио – жулика!
Смеётся – красавица! Залюбуешься! А я – спровоцировал, слепил – простенький комплимент.
И ведёт машину, как заправский гонщик. Особенно – в горах. Казалось бы, там – сложнее, но нет – на шоссе у Ингрид меньше уверенности.
Альпинисту на тротуаре – скучно!
Возле школы много машин. Детей отдают, только убедившись, что за ними приехал кто-то, из своих. И здесь педофилы наследили!
Бравый карабинер, высокий, в чёрных сапогах с вертикальной белой полосой.
Стильно смотрится. Фуражка, высокая тулья – любезничает с Ингрид. Ему льстит общение с красивой, молодой женщиной. Особая доблесть для мужчины-южанина.
Она в облегающих джинсиках, ноги длинные, стройная, розовая короткая маечка с блестящей аппликацией на высокой груди, гладкие волосы, забраны в хвост, высокий, открытый лоб. Глаза – пронзительно-синие. – У Марины – серые… тихие глаза. Но тоже – стройная.
Это так, между прочим. Запоздалая радость, досада – досада на себя?
Смотрю со стороны. Женщины прячут свои проблемы в одежде, причёске, макияже, отвлекаются этим от проблем жизни. Когда женщина демонстрирует себя, она проверяет эффект, насколько удачно получилось. Но другую женщину не проведёшь. К тому же она тотчас вспоминает, что у неё такая идея вертелась в голове, и её – выкрали.
Поэтому редко одной нравится, во что одета другая, как она выглядит. Особенно, если сильно нахваливает, берегись – товарка!
Карабинер бдительно наблюдает за порядком.
Рюкзаки, у многих – на колёсиках, очень тяжёлые. Все – в чёрных халатиках. Мальчики смотрятся почётными докторами какого-то, немыслимого университета, только шапочки с кисточкой не хватает. На девочках халаты – привычней. Чтобы никто не завидовал соседу. Практично, но будит ли фантазию? У ребят попроще, у девочек красивые, отложные воротнички-ришелье. Тут уж мамочки друг перед другом расстарались для деток!
Сейчас всё это неважно – стаскивают ненавистные халаты, отдают поскорее взрослым. Жарко – полдень.
Вон – одного подсадили в корзинку, на заднее сиденье велосипеда. И быстро разъехались. Школа на глазах опустела – до утра.
Ванесса что-то с жаром доказывает Ингрид.
– Говорит, зачем я не скупала там… такая знаешь – значка. В маркета. Оно-дуо эуро. В дома столка многие – всякае! Столко денги!
Ванесса громко настаивает.
Возвращаемся. Подъём переношу хуже, чем спуск. Сплошная болтанка под какофонию клаксона. Немного подташнивает. Должно быть, и впрямь – привык наверху. Или – отвык внизу.
Горный – Ихтиандр. Задыхаюсь на равнине!
За забором соседнего дома беснуется огромный белый пёс, показывает страшные клыки. Белые, великолепные, не то, что у нашего Роки! Сильный, молодой, наглый на собственной территории.
– «Белогвардеец»!
– Почему? – спрашивает Ингрид.
– Злой… враг! Ну и – белый, к тому же!
– Он тожа, быле – враг?
– Хороший вопрос! Как обычно – не все и не всегда!
Ну, вот и дома. По́рта – «ворота» на итальянском. Между двух высоченных елей.
Кристиан и Джан-Карло устали. Курят молча после душа.
Накрывается стол.
Ухожу в другой угол усадьбы. Большой сарай. У раскрытых ворот старинный агрегат – маленькая бочка на колесах. Медная, с помпой. Табличка сбоку – «Фиренца 1890 год». Изящество надёжности.
Опыляли сад, деревья, виноград от фитофторы и другой заразы. Помпа работает. Достаточно небольшого усилия. Только деревянные ручки от времени рассыпались. Хотя нет – одна цела!
В сарае шуршание сухого сена. Вечереет.
…Я окунулся в марево душистой травы и увидел его сразу. Нос горбинкой, сайгачий. Загораживаю проход, беру крепко двумя руками за рога. Выгнутые, короткие рожки – гоголевский чёртик, но без бороды. Оседлать бы, умчаться – в небо! Да! Прилететь в Букингемский дворец, рухнуть в ноги королеве английской, крикнуть: