Меня внимательно выслушали.
Ингрид долго переводила.
– Си, си, – Адриана, Джан-Карло кивали головами.
– Живи сколко хочетсе, – Кристиане говорит. – Всегда живи здесе.
– Ему нравятся сказки?
– Это я прошу сказка. – Засмеялась искренне.
Кристиан, что-то сказал. Ингрид покраснела, помолчала, но перевела:
– Он говоритэ, после ремонт будете думать о много дети – здесе! Тогда надо сказка! Сказка всегда нада, я помнила из детстве!
– Помнить и находить, – думаю я, – этого вполне достаточно.
Руки к центру стола. Стаканы звякнули. Прямо – по-русски, вот только присловье:
– Чин-чин!
– Грациа! Систабенэ ассэра – хорошо сидим, Команданте!
– На здрувье! Валерио! – Джан-Карло, улыбается пустым ртом. Глубоко посаженные глаза лучатся.
– Лучиано! Солнечное, хорошее итальянское имя, – думаю я, глядя на Джан-Карло.
– А домани маттина! – До завтрашнего утра.
Серпик в небе на наших глазах описал круг. Вот уже полная луна быстро скользит вверх, застывает высоченной, люминесцентной лампой. Невероятно огромная. Отсюда она ближе, чем из долины. И музыка ночи.
Звонкий бег источника по камням.
Чу – журчит? Ворожит и манит.
Или показалось?
После завтрака вышел на дорогу. Вывел себя подышать свежим воздухом. Ноги сами понесли к источнику. Деревья аркой, смыкались над головой. Свежо. Спелые каштаны зелёными, рыжими – ёжиками валялись у края асфальта. Обочина перепахана кабаньими рылами. Ночные лазутчики. Лесные рейдеры, коварные бойцы самозахвата.
Плотный ковёр ежевики прикрывает отвесные скалы. Колючие ветви тянутся вверх, заслоняют собой камни. С другой стороны обрыв, лёгкий шум воды. Бетонная стенка, влажная, на ней завёлся весёленький зелёный мох. Деревья карабкаются вертикально. Где-то над ними, высоко, тёплое солнышко, уставшее за лето, а здесь бодрит прохлада.
Петляет, хитрит дорога.
Вот уже последний спуск. Навстречу, по противоположной стороне неторопливо трусит «Белогвардеец». Должно быть, выскользнул, когда хозяева уезжали на работу. Смотрим друг, на друга, идём навстречу, параллельно. Страха нет. Лёгкое любопытство.
Поравнялись, расходимся. Неожиданно прыгнул сзади, цапнул за бок. Коварно, больно. Рыкнул, негромко пригрозил, ругнулся коротко.
Хорошо, что пояс на шортах толстый, двойной, широкий. Белые отметины на коже, ран от зубов нет.
Отскочил, напрягся. Нос и глаза – чёрные. Непредсказуем. Наклоняюсь, делаю вид, что беру камень. Он мчится вверх по дороге. Улепётывает, со всех лап. Шикарные галифе!
Как он узнал, что я говорил о нём Ингрид? На русском? Или решил проверить на авось?
Возвращается всё, но не все! Иногда – это во благо. Чаще – больно.
Возле источника никого. Ещё не понаехали за водой. Вода льётся, бежит, бросается на камни, растекается. Она – свободна, пока не окажется в ёмкостях. Но это тоже – только на время. Она всё равно вернется в природу. Можно бесконечно наблюдать за её бегом. Семь лобастых валунов – породистые головы патрициев. Блестящие, мощные. Подставили лбы под весёлый разбег воды, смывают дорожную пыль. Где-то тут в траве должны, быть доспехи, мечи.
Семь камней источника. Источник – источается из недр. Вырывается из плена. Так когда-то выползли на сушу морские жители.
Распятие – крест, спицы внутри колеса истории.
Последняя неделя закончилась. Завтра улетаю. Рано утром.
Припадаю, пью среди воинов. Они молчат, устали, долго и тяжко шли. Плещу на себя, набрался смелости в такой компании!
Невнятный говор воды, как неразборчивая для постижения мысль.
Стараюсь запомнить, унести с собой воду, камни, деревья. Траву, дорогу, горы, воздух. Это сейчас нетрудно. Чем дальше ухожу – тем труднее.
Причудливость горной дороги требует усилий, вызывает уважение.
Невозможно не заметить красоты вокруг и просто пройти мимо. Лучше остановиться, усмирить дыхание, сердцебиение и гул в висках и венах.
Около соседнего дома дорога идёт вниз. Высокая стена, в ней за стеклом Мадонна. Фото примерно на полметра. Свеча, цветы – под стеклом.
Мадонна в гроте. Первая работа Леонардо. Он не выполнил заказа, судился 20 лет.
С младенцами, кошкой, цветком… подушкой! С кем, с чем и где только не изображали Мадонну! Но эта – явный, кич. Нимб – жёлтым кругом над головой. Кинжал, вонзённый в сердце, и со всех сторон направлены ещё шесть. Мощные, широкие лезвия, рукоятки. И размер – тесаки на кабана, а не на беззащитную женщину, покорно склонившую голову. Сюжет для наколки уголовника. Южная впечатлительность и сентиментальность русского зэка схожи в своих крайностях.