– Богородица Дева, радуйся, Благодатная Мария, Господь с Тобою! Благословенна Ты в женах и благословен плод чрева Твоего…
Я заплакал, вспомнил, что умею, но забыл. Горячая влага на моем лице, сквозь улыбку – в темноте.
Краткие слёзы, исторглись, как вздох облегчения. У слёз запах «жаворонков», когда я прижимался к переднику и молил – «бабушка, родненькая – не уходи»!
Петушок неуверенно попробовал голосок, испуганно поперхнулся. Снова – тихо.
Птица смолкла. Я попытался сложить её крик в слова, расшифровать. Смысл ускользал от меня в маете бессонной ночной непонятности. Я был неразумно пуст, лишённый радости постижения мудрой мысли, и злился на себя.
Я – обессилел.
В дверь осторожно постучали. Я вздрогнул.
– Валерио, – громким шепотом. – Уже – вставате!
– Си, си! – громко закричал я.
За дверью засмеялась Ингрид.
– Её имя похоже на её смех, – подумал я. – Так – со всеми?
Две недели я проходил в сандалиях. Носками в это время играл котёнок, они были под кроватью, в плотном облаке невесомой пыли, пришлось вытряхивать.
Почему для новых планет годится старая пыль? Дефицит материала? Рачительность Творца?
Спят горы, люди только начинают просыпаться. С балкона прекрасный вид! Не забыть бы и вспомнить – то важное, что пришло ко мне ночью.
Кофе пить не стал. Пил воду, принесённую вчера из источника. И никак не мог насладиться. Закрывал глаза и видел – источник.
Кристиан курил, спал стоя возле машины, с закрытыми глазами. Шорты, майка, кроссовки.
– Надо походить босиком по утренней траве. Минут пятнадцать. Потом не хочется спать часа три, – сказал я Ингрид. – Я так делал в России, ночью, в дальней дороге.
– Си, си! – закивал головой Кристиан, не открывая глаз. Показал на дом.
– Строител – мнёго усталостие, – подсказала Ингрид.
Кристиан засмеялся, снял кроссовки, ушёл в темноту осеннего утра. Пошуршал в высокой траве за крольчатником. Вернулся, вытер ноги тряпкой, обулся. Постоял немного, покачал головой, засмеялся.
– Кристиану говорит, ты… – переспросила, – заколдователь!
Мы обнялись, расцеловались.
– Такое комфортно жизн не била! Всё – стройка! – извинилась она.
– Да! Надо строить вовремя. Плохо, если приходится ломать добротное.
Мы проехали мимо источника. Вода беззвучно ластилась к камням.
В салоне было тепло, меня клонило в сон. Кристиан снова закурил, открыл окно, что-то напевал.
В ритм шуршания колёс в открытое окно влетело:
…Мандельштам. Из моей – «спасательной» команды!
Хорошо помолчать – каждому о своём.
Аэропорт заполнен людьми. Выгородка – столбики с ремнями. И на малом пятачке, в несколько витков запускают пассажиров. Контроль.
С Кристианом попрощались. Он ушёл.
Минут через десять вернулся:
– Кавэ! – показывает на ноги, – но – ние спатье! Беллиссимо, Валерио! – смеётся.
– Тутта бенэ! Грациа, Кристиано!
Хочется что-то ещё прибавить, поблагодарить. Пантомима добра и грусти.
Молча пьём крепкий кофе, двигаемся параллельно. Я ухожу «по спирали» всё дальше, ввинчиваюсь в прощание, держу ещё тёплый, пустой стаканчик. Кристиан смотрит, улыбается, машет рукой:
– Чао, Валерио!
Я готов остаться, он – улететь в Лондон.
Я вспоминаю, что забыл в кухне на столе журналистское удостоверение. Могло бы пригодиться – вдруг возникнут проблемы? В таких «строгих» местах, мы практически бесправны. Дело долгого времени – доказывать обратное.
Молоденький сержант изучает паспорт, пристально вглядывается в глаза. Ему кажется – проницательно. Стрижка – коротким ёжиком, голова квадратная – фас и в профиль. Правильный куб, если бы не уши. Глаза бесцветные – легче прятать мысли.
Странный цвет глаз для итальянца. Пришелец?
– Вы из какой страны?
Вспоминаю английский.
Он засомневался. Не во мне, в том, что есть такая страна. Видно, её провозгласили совсем недавно. Она где-то в горах, рядом море ласкается к берегу добрым зверем, деревья, дома, лес, весёлые люди, громко поют птицы, и я – увожу эти звуки в себе, как морской вечный шум, живущий в розовой раковине. Но не всем пограничникам разослали свежий циркуляр.