Выждав эффектную паузу, конферансье объявил специального гостя, «знаменитого поэта», имя которого 70 607 384 120 250 не разобрала. Поэт оказался лет на тридцать старше остальных участников и вышел совсем без костюма или грима. На нем были белая рубашка с короткими рукавами и летние серые брюки, подпоясанные много выше талии. Он беспокойно озирался по сторонам, заглядывая в глаза чуть не каждому зрителю в отдельности, будто хотел убедиться, что тот действительно готов его выслушать. Наклонив к себе стойку с микрофоном, он вдруг спросил:
— Вы кого будете читать после смерти?
Зал озадаченно притих.
— После моей, конечно, — пояснил поэт, довольный эффектом своего вопроса. — Пушкина? Есенина? Бродского? А может быть, все-таки меня?
Все напряженно молчали, не зная, началось представление или еще нет.
— Решайте сами, — продолжал поэт. — Только прошу вас судить объективно. Не дайте сбить себя с толку громкими именами и престижными премиями! Я ничего не могу предъявить Вечности, кроме своих стихов. А ей, скажу по секрету, ничего больше и не нужно! Там, — он поднял указательный палец перпендикулярно полу, — не проверяют ни тираж, ни количество беснующихся поклонников. Там у них совсем другие мерки. И я хочу, чтобы меня уже сейчас судили именно по ним, без всяких поблажек!
За задними столиками произошло какое-то движение.
— Я вижу, некоторые из вас уже спасаются бегством, — констатировал поэт. — Не стоит, право. Оставайтесь на своих местах! Я уйду сам!
И он действительно исчез за кулисами. Даже аплодисменты не смогли вернуть его назад.
Пришлось объявить антракт. Выйдя подышать свежим воздухом, они с Кирой обнаружили «знаменитого поэта» с сигаретой возле крыльца. От своих юных коллег и их друзей он держался особняком ‹или же это они сами избегали его общества›. Докурив, признанный сам собой гений зашагал через площадь Искусств, энергично размахивая руками, как будто до встречи с Вечностью оставалось совсем немного и нельзя было терять ни минуты вхолостую.
Небо за день изнурило себя дождем и теперь стряхивало последние капли, готовясь к ночному затишью. Возвращаться в кафе не хотелось. В городе и так было достаточно поэтических странностей, чтобы прибегать к услугам специалистов. Они шли вдоль рек и каналов чуть степеннее, чем в юности, но ощущение беспредельности пространства оставалось прежним.
«Когда же это кончится? — думала 70 607 384 120 250. — Когда мы уже перестанем быть девочками? Когда наконец созреем для увядания?»
Около одиннадцати Кира заторопилась домой, в Купчино. 70 607 384 120 250 тоже хотела спуститься в метро, но вдруг передумала и осталась на последний сеанс в кинотеатре «Родина». Шел новый отечественный фильм о послевоенной жизни лагерного поселка в Сибири. Режиссер пытался передать колорит поселковых будней, но без трагического надрыва, скорее в лирическом, немного сентиментальном ключе. Люди в ватниках курили папиросы, сидя на деревянных ящиках и не стесняясь в выражениях. Одухотворенные лица молодых городских интеллектуалов внимательно следили из зала за происходящим.
«А ведь встреться им такие типажи в жизни, — рассуждала про себя 70 607 384 120 250, — не выдержат рядом ни секунды! Но в кино, конечно, другое дело. Здесь специально выключают свет, чтобы незаметно выйти из себя, а потом так же незаметно вернуться обратно».
В метро на обратном пути напротив нее сидела молодая женщина с девочкой лет пяти, уже склоняющейся в дреме на округлое, как батон, плечо. Когда объявили остановку «Площадь Мужества», девочка вдруг встрепенулась, закрутила головой и дернула женщину за рукав:
— Мама, мама, что там, на «Площади Мужества»?
— Ничего там нет, — твердо ответила женщина.
— А зачем же сюда люди приезжают? — изумилась девочка и еще некоторое время вопросительно глядела на безучастную мать округленными от любопытства глазами, пока монотонное покачивание вагона снова не усыпило ее.
Фонтан
Мастера рококо не знают тени. Любой сюжет — будь то мученическая смерть или пастушеские забавы — обнажают они с беспощадностью атомной вспышки. Для тайнописи не остается места. Все закоулки пространства высвечиваются до самого горизонта, будто мир начинает просматриваться насквозь.