В остальном они, как мне представляется, идеальная семья. Отец — подпольный писатель, работает где-то условно, лишь бы не привлекли за тунеядство. Мать — портниха-надомница, даже в отпуске постоянно что-то кроит, вяжет и бегает за дочерью и мужем с примеркой. Дочь — капризная девочка с замашками принцессы.
По вечерам отец семейства долго не спит, прикладывая ухо к приемнику, по которому прямо из Америки должны передать его рассказ. Но вместо этого под змеиное шипение глушилок передают обращение какого-то митрополита, который, что меня удивляет, говорит правильным русским языком без оканья и архаических междометий. Трудно представить его в рясе и с тяжелым крестом на шее! Впрочем, на «Голосе Америке» у всех одинаковая, какая-то особенно доверительная интонация. В Советском Союзе так разговаривают разве что в передаче «Вокруг смеха».
Днем папа-писатель играл сам с собой в шахматы и отстраненно, как оракул, отвечал на наши философские вопросы.
— Правда ли, что в нашей стране живется лучше всех? — интересовалась его дочка Леночка.
— Детям, может быть, — говорил он, задумчиво поглаживая ладью.
— А взрослым? — допытывались мы.
— Взрослым везде плохо, — произносил он наконец, делая ход.
Леночка плакала от страха, а мама, оторвавшись от вязания, прибегала с веранды вытирать ей нос.
Потом была моя очередь придумывать вопрос:
— Есть на свете Бог?
— Смотря какой.
— Скажите, какой точно есть.
— Я могу сказать, какого точно нет. Нет доброго дедушки с бородой в белой тунике, который сидит на облаке.
— А какой все-таки есть?
— Неизвестно.
Больше ничего не удавалось от него добиться, и мы шли играть.
На Цыганской поляне девчонки с нашей улицы, собравшись в кучку, о чем-то шептались. Оказалось, о беременности. У Лариски недавно родила старшая сестра, и теперь она уверяла, что знает все признаки. Девчонки одна за другой задирали перед ней сарафанчики и давали осматривать живот. Ничего подозрительного не обнаруживалось. И только на мне Лариска задержалась:
— Мне кажется… Я не могу быть уверена полностью, но эта точка возле пупка…
— Родинка?
— Ну, в общем, это очень часто бывает при беременности.
— Ты думаешь? — ужаснулась я. — Но как же так? Ведь у меня еще даже не выросла грудь! Чем я буду кормить ребенка?
Все сочувственно переглянулись.
— Ничего, — сказала наконец Лариска. — Партизанкам в войну фашисты вообще груди отрезали. Что же они, не рожали потом?
На поляну прибежали мальчишки и предложили играть в Али-Бабу. Все сразу забыли про мою беременность и начали образовывать команды. А я тихонько отошла в сторонку, чтобы не навредить будущему ребеночку, когда начнут бегать и со всей силы пробивать животами заграждение из сомкнутых рук, и стала искать причину. Может быть, я слишком много читала? На картинах Дева Мария всегда изображается с книжкой в руке. Но кто же мог знать?
Потом вспомнила другое. Неделю назад приезжали гости из города, и мы ходили с ними на речку. По дороге прямо в поле нас застала гроза. Все засуетились, побежали трусцой, прикрываясь сверху подстилками или полотенцами. И только я одна ничем не прикрылась, а бежала упрямо с непокрытой головой и плечами. Тогда, наверное, и попало на меня несколько капель семени того Боженьки, у которого нет ни бороды, ни туники.
Но как понять, когда начнутся роды? К кому обратиться за помощью? Кто будет разрезать мой живот и зашивать обратно? Или достаточно просто сказать, как Али-Баба у входа в пещеру: «Сим-сим, откройся», и все совершится само собой?
Несколько дней я берегла себя от подвижных игр и душевных потрясений. А в четверг меня послали за яйцами. Магазин стоял в конце улицы на автобусной остановке. Каменная лестница, разделенная на два марша, вела прямо к дверям. Двое грузчиков курили у входа.
— Что тебе, девочка? — спросили они удивленно, увидев меня на ступенях. — Ничего нет!
— Даже яиц? — уточнила я, завороженно разглядывая их разноцветные от пятен спецовки.
— Яйца уже неделю не завозили!
Я спустилась вниз, готовая уже бежать налегке домой, как вдруг заметила примостившуюся под лестницей старуху. С первого взгляда она походила на нищенку, в болотного цвета платье, с головой, обернутой в белый платок, в обрамлении которого торчащий наружу смуглый морщинистый профиль казался еще чернее. Слева от нее стояла корзина, доверху наполненная яйцами. Будто зная цену своему товару, она не спешила выпячивать его вперед и подчеркнуто равнодушно восседала на подстеленной газетке, разложив негнущиеся, как совки, ладони на заострившихся под платьем коленях.