Нахожу, примагничиваю трубу на панель и набираю его номер голосом. Долго не берет. Ставлю на автодозвон. Слушаю гудки. Мне нужно направление, куда ехать. То, что успела отследить Лена, уверен, уже не актуально.
Кружу по центру, чувствуя, как пожар в моей груди набирает силу.
— Я не знаю, где они, — наконец отвечает Макс. — Пока не знаю. Машину бросили на видном месте. Сейчас скину геолокацию.
Знакомая схема.
Блядь, малые! Что ж вы творите?!
Добираюсь до места за считанные минуты. Город только просыпается, не мешая движению. Он даже не подозревает о кровавой расправе, случившейся ночью. Не пришли бы мы к Сабиру, все сложилось бы совсем по-другому.
Из машины выскакиваю едва ли не на ходу. Воскресенский стоит у пыльной, брошенной тачки, держит в руках кусок кружевной ткани. В моей голове что-то лопается и глаза застилает красная пелена чистой ярости. Выдергиваю кружево из пальцев Макса. Как дикий зверь, потерявший свою единственную самку, вдыхаю запах Ясны с обрывка ее платья.
— Снизу на двери висел, — поясняет Макс.
А я в красках представляю, как сейчас страшно моей девочке. Меня топит ее ужасом. Во рту пересыхает. Сердце вот-вот лопнет. И я бы сдох здесь, наверное, от ломки в ребрах, если бы не острая необходимость найти и спасти ее. Это превращается в инстинкт. Закрываю глаза. Снова вдыхаю запах с ее платья. Рисую себе в голове все места, где мы искали и не нашли пацанов. Ответ лежит на поверхности. Надо только зацепиться.
— Кэм, — трогает за плечо Воскресенский.
Отмахиваюсь от него и продолжаю вспоминать. Меня утягивает в далекое прошлое. Я еще не уехал. Братья совсем маленькие. Два хвоста, бегающие за мной по пятам. Родители живы. Отец… Не то. Отметаю. Мама. Уже ближе. Почему?
— Я знаю, где они, — открываю глаза.
Макс только удивленно моргает, кивает и сам садится за руль. Забиваю ему адрес в навигатор и тихо посмеиваюсь над собой. Я уверен, что они именно там. Больше просто негде. И все элементарно. По схеме «спрячь на самом видном месте». Только та квартира, она из моей прошлой жизни. Да и расселили там всех. Землю под домами продали и уже частично отстроили новый район в самом современном стиле, но этот дом еще стоит. А я забыл. Забыл, мать его! Как забирал их туда с собой. Там пацаны были просто детьми, а не наследниками огромного оружейного бизнеса.
Они поехали туда, зная, что я о нем не вспомню. Я ведь на столько лет вычеркнул это все из своей жизни.
Блядь! Как же просто!
— Предусмотреть все невозможно, — напоминает Макс. — Особенно в такой многоступенчатой схеме. Погрешность все равно вылезет.
— Ясна не должна была стать этой погрешностью. Кто угодно, Макс. Только не она и только не от них. Я мог бы догадаться раньше. Аяз все время тыкал в меня тем, что я их бросил. Обязан был понять! Она маленькая еще, ты же видел. В ней вложено четкое понимание: «Нельзя трогать». Любое прикосновение постороннего мужика будет приравниваться к насилию. Только мне можно касаться. Они знают! Знают, блядь! — луплю ладонью по передней панели. — А у меня в руке вот это! — сжимаю кружево ее платья. — И я ни хуя не знаю, что они успели с ней сделать! Что за ебаное «или» придумал Алиев! А главное, смогу ли я ее спасти, когда все закончится. Очень хрупкая девочка, Макс. С чувствами нараспашку.
— Мы с тобой отлично знаем тех, кто сможет помочь. А сейчас гаси эмоции, Кэм, и пошли, посмотрим, туда мы приехали или нет.
Кивнув другу, стараюсь продышаться. Скребусь пальцами по груди, где зияет невидимая дыра. Толкаю дверь, выхожу на улицу, оглядываюсь. Столько лет прошло. Здесь все изменилось: запахи, деревья, даже чертов асфальт у нас под ногами. Только этот дом и этот подъезд что-то трогают глубоко внутри меня.
Заходим с Максом, оставляя на улице страховку. Игнорируя лифт, на всякий случай поднимаемся по лестнице, прислушиваясь к звукам из каждой квартиры. Чем ближе мы к той, что нам нужна, тем сильнее колотится мое сердце. Чертов радар, который ведет меня прямо к ней.
Резко останавливаюсь на лестнице. От ее крика на висках выступает пот.
— Вы же братья! Вы его братья! Вы знаете! Нельзя трогать!
Глава 36
Ясна
— Самира, — вжимаюсь спиной в угол, устав от попыток снять плотную повязку с глаз. — Самира, зачем они это делают? — подтягиваю к себе ноги и больше не шевелюсь.
На мне столько чужих прикосновений. Начинаю думать об этом, и паника захватывает власть над моим телом. Оно начинает дрожать от страха и гореть со стыда. Закрывали рот, хватали за руки, поднимали, тащили и дышали в ухо. Слишком близко. Неприемлемо! Ужасно!
Нас выкрали из аэропорта. Глаза закрыли сразу и все, что я могла, это слышать звуки потасовки, глухих ударов и отрывистого мужского дыхания. Потом машина, чужие руки, голоса, которые я узнала практически сразу. И вот мы где-то здесь. Нас просто бросили, как два мешка с картошкой, и ушли, хлопнув дверью.
Руки затекли, кожу натерло грубой веревкой. Я сосредотачиваюсь на этих ощущениях, чтобы погасить панику от другого. Лучше пусть мне будет больно, чем так грязно и стыдно. Знаю, что не виновата, но мне все равно противно ощущать на себе остатки чужого мужского запаха и машины, в которой нас везли.
— Самира, — снова зову свою гувернантку.
— Я здесь, девочка. Здесь, — отвечает хрипло. — Они ничего не сделали с тобой?
— Нет. Я не понимаю, что происходит. Ты понимаешь? Зачем Аяз и Расул делают это с нами?
— Значит мне не показалось, — вздыхает она. — Отключили, засранцы. Сейчас я встану, Ясна. Сейчас.
Прислушиваюсь к звукам, к ее дыханию, к шаркающим шагам. Чувствую прикосновение теплой ладони к щиколотке, еще один тяжелый вздох и повязка с моих глаз сползает на шею.
— Моя хорошая, — Самира обнимает меня, — у тебя платье порвано. Они точно ничего не сделали? — шепчет на ухо.
— Точно. С тех пор как привезли, еще ни разу не заходили. Пить очень хочется.
— Давай сначала развяжем тебе руки. На тумбочке есть пара бутылок воды. Я дам.
С веревками она возится гораздо дольше, чем с повязкой. Переломав половину ногтей, все же развязывает узел. Морщась, прикасаюсь к покрасневшей, местами содранной до крови коже на запястьях. Самира приносит воду. У меня пока не слушаются пальцы. Она помогает мне попить и выливает немного прохладной воды на ранки. Щиплет очень. Дует заботливо. Старается улыбаться, но в ее мудрых глазах застыла тревога.
— Он не простит предательство, — наконец говорит она. — Глупые мальчишки подписали себе приговор.
— Но почему? Я не понимаю, почему они так поступают. Камиль беспокоился о них, он искал.
— Обида, жажда власти и ревность, девочка моя, стали причиной такого поступка. Они так и не поняли, что сделал для них старший брат. Он приехал, чтобы наладить мир и воссоединить семью. Для этого нужны правила. Гордые мальчишки, когда - то безумно любившие его больше, чем отца, не захотели подчиниться. Не приняли. Пошли против семьи. Нет, — она качает головой, — Камиль не простит. Но даже не предательство для них приговор, малышка. Они посягнули на святое. На его душу.
— На душу? — не совсем понимаю, про что она.
— На тебя, детка, — добрая женщина убирает с моего лица волосы и грустно улыбается. — Посидим тихонечко. Он придет за тобой. Вот увидишь.
Мы экономим вторую бутылку воды и старательно прислушиваемся к тихим разговорам за дверью. Разобрать что-либо сложно. До нас долетают лишь обрывки фраз. Из них складывается ощущение, что братья ссорятся. Но пока мы можем лишь предполагать.
Я обнимаю себя руками, кладу подбородок на колени. Самира сидит на полу рядом со мной и тихо напевает ту самую песню, что успокаивала меня в первые дни пребывания в доме Камиля. Прикрыв веки, сосредотачиваюсь на ее голосе и мне правда становится немного легче.
В глухой комнате без единого окна непонятно, день сейчас или уже ночь. Время тянется очень медленно. Я в нем совершенно потерялась. Сколько мы уже здесь? Час? Два? Или сутки?