Приличных людей на улице становилось все меньше, и я зашла в первый попавшийся открытый двор. Здесь никого не было, и вдалеке темнел дверной проем. Я отворила незапертую дверь и тихо зашла внутрь, готовая бежать, если меня окрикнут, но кто-то громко, постанывая, храпел в темноте на земляном полу, изрытом крысами, и я наощупь нашла какое-то тряпье, пахнущее песком и кислой гнилью, сгребла его под себя и заснула. Мне казалось, что ночью кто-то ходил и бормотал надо мной, и снилась безумная старуха, раскладывавшая карты при свече, — но была это явь или сон, я не знала.
Глава двадцать первая
Ушла я еще до рассвета. Голова заболела от спертого воздуха, но на душе стало легче. После сна я подумала, что можно попросить ученого человека, чтобы помог мне вернуть деньги, но вспомнила судью, который оказался на стороне убийцы, и усмехнулась своей глупости. Про деньги лучше было забыть.
В тот же день я начала подыскивать себе работу, но это оказалось не так-то просто. В богатые и зажиточные дома я не смела стучаться, а в бедных надо мной попросту смеялись: денег у людей было немного, и кормить лишний рот значило держать всю семью впроголодь. На тех, кто говорил со мной хорошо, я зла не держала; но были и те, кто ругал меня, как приблудную собачонку. Жена сапожника даже швырнула в меня деревянной болванкой; она была пьяна и приняла меня за его полюбовницу. Трудней всего было начать просить, к этому я не привыкла и то и дело вначале смущалась, пока мне не стало все равно, как на меня посмотрят.
С каждым днем мои надежды найти работу таяли. Одежда от ночевки где попало начала истираться, превращаться в лохмотья, и сколько бы я не умывалась и не чистилась, налет бездомной грязи оставался на мне, как несмываемое клеймо. С каждым часом я готова была отказываться от любых благ, работать почти даром, лишь бы у меня появилась хоть какая-то крыша над головой. Но ни прачкой, ни на прядильню, ни разносчицей чего-нибудь, все равно чего! — меня не брали. Как я узнала потом, мастеру надо было дать денег или чего другого, чтобы он смилостивился и замолвил словечко за меня перед управляющим, но до такого я не додумалась.
Чтобы прокормиться в эти голодные дни, я продавала свои немногочисленные вещи — чулки, косынку, передник, куколку госпожи, и растягивала деньги, как только могла. Утром я покупала булку и ела ее весь день, подбирая каждую крошку, а столовым вином мне вначале служила вода из Дуная, но после того, как на рассвете я увидела рабочих, вылавливавших дохлого пса из реки, мне пришлось выложить денег на новый расход. В тот же день у меня начались рези в животе, и я провела весь день между кустами и рекой, размышляя о смерти, которая казалась мне избавлением от мучений. Я пыталась бодриться и не сдаваться хвори, и в перерывах между приступами у меня получалось, но болезнь скручивала мне внутренности, и то и дело бросало в холодный пот. Я уже смирилась с тем, что помру прямо здесь, среди высокой травы, но к вечеру стало легче, а к восходу солнца напасть отступила.
Я совсем плохо выглядела на следующий день, и кое-где мне даже подавали милостыню, которую тут же отнимали сытые и крепкие нищие, которые чудом обретали зрение и конечности, стоило только отойти благочестивому дарителю. Иштван когда-то говорил мне, что они живут по своим законам и ненавидят весь верхний мир, а чужакам там приходится туго, но я никогда не думала, что мне придется испытать это на себе. На мои робкие вопросы о работе люди отводили глаза, и, когда я увидела свое отражение в одной из витрин, я поняла: всякий засомневается в том, что любой труд мне под силу. За три недели, с тех пор, как я переступила порог дома моей госпожи в последний раз, я очень сильно отощала, и на лице остались только глаза да кости, обтянутые кожей.
Один раз меня остановила на улице хорошо одетая женщина; она сочувствовала мне и намекала, что девушка может хорошо заработать легким трудом; голос у нее тек как мед, и мне стало так жалко себя, что я чуть было не пошла с ней, особенно, когда она посулила мне сытный ужин и теплую постель. Но в тоне ее мне послышались знакомые нотки — подобно со мной говорила мадам, преувеличенно ахая над моей судьбой.