— Но, господин доктор…
— Никаких «но», Брюккер. Долг каждого христианина помогать бескорыстно. Но я заплачу тебе, чтобы успокоить твою совесть.
Первый смутился и запротестовал, но я не успела толком расслышать его слов. Кто-то подхватил меня на руки и понес, а потом положил на мягкую и чистую лежанку в маленьком помещении с низким потолком. Я не успела рассмотреть своего спасителя при свете, но в полумраке мне стало вольготней и легче.
— Дура-девка, — незлобиво проворчал тот. — Вымок весь из-за тебя. Еще и время выбрала – ни плотогонов, ни господских лодок, ни тягловых с баржами. Что тебя понесло топиться? Или случайно в воду упала?
Я промолчала. Пригнувшись, в каюту вошел высокий и худой человек.
— Подай мне саквояж и отвори оконце, — велел он, и тот, кто принес меня, послушно исполнил его приказания. Доктор (это был он) присел рядом со мной.
— Ты меня слышишь, девочка? — спросил он.
Я кивнула.
— Хорошо. Давно ты ела?
— Сегодня. Утром, — говорить было трудно, горло драло после рвоты.
— Давно ты ела досыта? — терпеливо уточнил он.
— Давно, — проворчал слуга. — Она ж весит, как щенок. Одни кости.
— Давно, — подтвердила я тихо.
— Чудно.
Доктор вытянул губы трубочкой и наклонился над саквояжем. Он достал бутылку и приказал слуге откупорить ее. Я глядела на его бледное от пудры лицо, худое, хмурое, с тонкими губами, и мне казалось, что сейчас он скажет мне, будто ему от меня что-то нужно, как бывало всегда.
— Ты наглоталась воды, — заметил он и накапал в маленькую серебряную ложечку необычной формы резко пахнущего напитка, похожего на бренди. — Давай-ка, приподними голову. Это поможет тебе не заболеть животом.
Пальцы у доктора были теплыми, и он не стал ждать, пока я смогу приподняться сама, и помог мне, придерживая затылок. Серебряная ложечка стукнулась о мои зубы, и теплое, пряное, сладкое вино пролилось мне на язык. Я опять закашлялась, когда оно обожгло мне горло, но на этот раз это была приятная боль.
— Благодарю вас, господин, — прошелестела я, а потом перевела дух и добавила уже для слуги, который в углу стягивал мокрые чулки, потерявшие свою белизну. — И вам тоже. Моя благодарность.
Доктор внимательно взглянул на меня.
— Ты разговариваешь не так, как говорят необразованные бродяги, — заметил он. — Но ты не из Вены, верно? Откуда-то с востока.
Я кивнула. Хотелось спросить, как он догадался, но я не могла.
— На востоке иначе выговаривают некоторые слова, — пояснил он, видимо, уловив в моем взгляде вопрос. — Венгерское влияние, да и славян там много. Разные культуры перемешиваются и получается новый язык… Впрочем, прости. Вряд ли ты можешь это понять.
Я покачала головой. Я понимала, о чем он говорит. Иногда я слышала, как господа спорят о происхождении разных народов после обеда, пересыпая свою речь ссылками на ученых людей и их труды, и некоторых слушать было прелюбопытно, хотя половину разговора они вели на латыни.
— Я знаю об этом, — мой голос звучал, как несмазанный замок.
Кажется, мне удалось его удивить, и доктор покачал головой.
— Позже тебе надо будет поесть, — заметил он. — Не сейчас. Сейчас нельзя. И есть кашу, не хлеб и не мясо. Лучше на молоке.
Мне стало смешно. Откуда бы мне взять денег на кашу и молоко? Но я ничего не сказала и только важно кивнула, мол, так и сделаю, господин доктор. Странно, но есть мне вовсе не хотелось.
— Совсем скоро мы доберемся до Вены, — добавил он. — Откуда ты? Тебе есть куда идти?
Я отвернулась от него и вздохнула. Лодка сильно качнулась, а потом я почувствовала, как ее подхватило течение. Странное ощущение, как будто постель уходит из-под спины, но все никак не может уйти. Я крепче вцепилась пальцами в доски, на которых лежала, и мне показалось, что доктор улыбается, хоть я и не видела его лица.
— Не бойся, — мягко сказал он. — Нам пришлось пристать к берегу, пока тебя вытаскивали из воды. Ты была без сознания долго, но тебе повезло. А почтенного хозяина не опасайся, о деньгах я с ним поговорил.
Доктор, чьего имени я не знала, больше не стал спрашивать меня о доме; мне показалось, он понял, что у меня нет ни дома, ни родных. Вместо этого он спросил, как меня зовут, и когда я назвалась, стал обращаться ко мне по имени. Он почему-то произносил его так, будто в моем имени было две буквы л, а не одна, и заметил, что имя это редкое, которое чаще встречается в окрестностях Рима. Мне хотелось сказать, что не знаю, откуда родом, но мягкий ход лодки усыпил меня, и я задремала от слабости и усталости.
Проснулась я оттого, что меня опять кто-то нес. Высохнуть я толком не успела и на холодном ветру моя кожа покрылась мурашками. Слуга доктора опустил меня на пристани, и здесь я наконец разглядела его, пока мы ждали доктора. Это был невысокий, круглолицый человек, коренастый, одетый во все темное. Он то и дело потирал щеки, уже покрытые сизой щетиной, и я заметила, что даже на пальцах у него растет шерсть. Он вовсе не был похож на человека, который спасает утопленников; лицо у него было таким хмурым и усталым, что, скорее, можно было подумать, будто он равнодушно пойдет мимо, если и вовсе не поможет потонуть по голове веслом. Он поймал мой взгляд и усмехнулся. Странное дело, от усмешки его лицо переменилось, но стало мягче. Я отвела глаза. Внешность бывает обманчива — это так, но судить о людях поспешно — неверно.