— А где Арап?
— Со мной, — просто ответил он. — Я оставил его дома, со слугой.
— У тебя теперь есть слуга?
— Я теперь важная птица. Как твой ворон, — с оттенком грусти сказал он, и в глазах у него я поймала какое-то странное выражение.
— Я ждала тебя, — мне опять захотелось зареветь, но я дважды глубоко вдохнула и слезы отступили.
— У тебя нос покраснел и распух, — Иштван обнял меня за плечи. — Так много всего произошло за это время, Камила. Ты ведь пропала бесследно после смерти тетушки, как в воду канула. Я искал тебя год с лишним назад. Мы приезжали в Вену после Рождества. Ты все это время была здесь?
— Так много произошло за это время, — передразнила я его. Мне хотелось спросить, надолго ли он в этот раз приехал сюда, но мне страшно было услышать ответ и еще страшнее, что он скажет, что ему пора идти сейчас.
— Время — безжалостный хозяин, — согласился Иштван. Мы замолчали и глядели друг на друга; так близко, так хорошо, что этот миг не должен был кончиться. Я чувствовала его дыхание на своей коже, и хотела стать пуговицей на его камзоле, кусочком кружева на рукаве, частью его самого – лишь бы больше не расставаться! Без слов он поцеловал меня, и мы опять целовались долго, как тогда на дороге. Мне было все равно, кто зайдет в дом, и кто что будет говорить. Все равно, лишь бы не расставаться.
На этот раз он спустился с поцелуями и ниже и обнимал меня так, как это делают возлюбленные, и я была готова отдаться ему прямо на полу, прямо здесь, и идти за ним, куда он скажет, если бы Иштван не остановился. Я вопросительно взглянула на него и опять заметила это странное грустное выражение.
— Что? — мой шепот оглушил меня. — Я уже выросла…
— Вижу. За тобой, наверное, ходят хвостом кавалеры?
— Что мне до них…
Петер закаркал, и мы услышали, как наверху, в комнате Йоханнеса, скрипнул отодвинутый стул.
— Мне все-таки нужно позвать доктора, — но вопреки своим словам Иштван не торопился меня отпускать. Он еще раз поцеловал меня чуть выше того места, где начинается ложбинка между грудей, и усмехнулся. — Ты превратила меня в дикаря, который не видел женщины много лет.
Я покраснела от его слов, но мне было приятно их слышать. Он неохотно разжал руки, и я поправила ему сбившийся шейный платок.
— Подожди здесь, — приказала я, быстро подняла метлу, которая выпала у меня из рук, пока мы обнимались, и поспешила наверх. На первой ступеньке лестницы я обернулась: Иштван глядел мне вслед, скрестив руки на груди. «Ты ведь не исчезнешь?» — безмолвно спросила я, и он чуть улыбнулся, точно услышал мой вопрос, и дурашливо поклонился. Петер внимательно рассматривал серебряный шнур на треуголке, которую Иштван кинул на стол.
Перед дверью в комнату доктора я наскоро проверила платье. Йоханнес открыл мне после первого же стука, как всегда невозмутимый, спокойный и задумчивый. В руке у него был журнал в белом коленкоровом переплете, и он заложил палец между страниц, видно, чтобы не потерять мысль.
— Что случилось, Камилла?
— К вам пришли и ждут внизу.
— Что-то срочное?
Я замешкалась, потому что от волнения забыла расспросить Иштвана, зачем ему нужен доктор. Йоханнес улыбнулся, видя мою растерянность, и вернулся к бюро, чтобы положить журнал в ящик и закрыть его на ключ.
— Не заболела? — мимоходом спросил он, пока искал свой камзол, висевший на крючке за дверью. — Ты какая-то сама не своя.
Я пожала плечами. Мне до полусмерти хотелось рассказать ему о нашей удивительной встрече, но я решила подождать удобного времени, когда никому не надо будет торопиться. Йоханнес собрался быстро и на всякий случай захватил свой саквояж, деловито приложил мне ладонь к щеке, чтобы проверить, нет ли у меня лихорадки, и мы спустились вниз, где Иштван дразнил Петера монеткой на шнурке. Ворон безуспешно пытался поймать ее и недовольно покосился на нас, когда мы прервали игру своим появлением. Я держалась сзади, как подобает служанке, но не уходила. Иштван и Йоханнес обменялись приветствиями, и, пока Иштван рассказывал о своем мастере, страдавшим от подагры, я втихомолку сравнивала их. Оба они мне были родными, обоим я была обязана жизнью, но если Йоханнес напоминал по своему характеру крепкую ель: такой же незаметный, но сильный, то Иштван был похож на пожар, и под его новыми манерами скрывалась та же порывистость натуры. Однако говорил он с доктором совсем иначе, чем со мной: его немецкая речь стала изысканной и возвышенной, как будто он с самого детства воспитывался в знатном доме и вовсе не бродил с коробом за плечами по Европе.
Они уговорились о цене и собрались уходить. Только сейчас, когда доктор уже открыл перед гостем дверь, я забеспокоилась, потому что мы не успели назначить следующей встречи, и Иштван поглядывал на меня лишь мельком, как будто мы вовсе не были знакомы. Мне стало боязно, что он просто уйдет, не попрощавшись со мной, и никогда не вернется, но Иштван обратился к доктору, рассеяв мои опасения: