Даже после смерти Аранка помогла нам, и этот долг остался неоплаченным навсегда. Привратник встрепенулся, придержал оружие на боку и быстро зашагал к восточному крылу дома: уже не раз случалось, что негодяй, не желавший платить, пытался уйти через окно. Веселье стихло, и я услышала, как позади какой-то господин принялся громко высказывать возмущение, и девицы хором загалдели, пытаясь его утешить. Я потащила Якуба к дверям, и мы выбежали в ночь – одни-одинешеньки в этом городе, голодные, уставшие, но, кажется, свободные.
Якуб то и дело порывался спросить меня о чем-то, но я шипела на него и упрямо шла вперед. Улицы становились все уже, дома все тесней лепились друг к другу, и какой-то пьяный долго свистел нам вслед, предлагая «милым крошкам прийти к нему и выпить». Я наградила его таким ругательством, что он ошеломленно замолчал, и только, когда мы свернули за угол, принялся поносить нас на чем свет стоит.
— Ты ругаешься, — не без упрека заметил Якуб.
— Я волнуюсь, — отрезала я. Но это была неправда; волнение ушло, уступив место жгучему беспокойству. Город уже спал, и только где-то вдалеке слышался цокот копыт и стук колес по брусчатке.
— А где Аранка? Почему она не убежала с нами?
— Не задавай глупых вопросов.
— Она хорошая, а ты противная. Куда мы идем?
Я сильно дернула его за руку, и глупый мальчишка неожиданно залился слезами и заскулил, что я оторвала ему запястье. Больно ему, наверное, не было, просто Якуб устал и капризничал. Вдалеке показалась острая крыша церкви с венчавшим ее крестом, и я заявила ему, что мы идем в церковь, чтобы помолиться.
— Я хочу домой, — мрачно ответил он и усилием воли перестал плакать. Мое сообщение не вызвало в нем восторга. — Ты обещала.
— Помню я, что обещала…
Я прикусила нижнюю губу и подумала, как бы повела себя сейчас Ари, и присела рядом с ним на корточки, вытерла ему лицо от слез, поправила нелепый чепчик и крепко обняла.
— Потерпи немного, — попросила я весело, как сказала бы подруга. — Мы переночуем в церкви или где-нибудь рядом, позавтракаем и пойдем искать твоего отца.
— Где? — резонно спросил он. Я этого не знала и растерялась. Якуб совсем по-взрослому вздохнул и осуждающе-покровительственно протянул, потрепав меня по плечу:
— Женщина…
Моему усталому разуму хватило сообразить, что две девочки будут выглядеть странно, если придут в церковь посреди ночи, да и Якуб уже неохотно передвигал ноги. Нам повезло, мы нашли старый каретный сарай, которым, похоже, давно никто не пользовался, натаскали остатков сена и устроились на ночлег. Запахи лошадиного пота, ременной кожи и сухой травы одновременно успокаивали и беспокоили меня – столь непривычными они были, так ясно говорили, что теперь мы свободны. Ветер выдул мох из законопаченных когда-то щелей между досками, и наверху я видела подмигивающую звезду. Мне было одиноко и страшно, потому я обняла крепче Якуба и закрыла глаза.
Мне снилась Аранка, и мы гуляли по чудесному саду в солнечный день. На шее у подруги уже не было тех ужасных черных мушек, которые она клеила на любовные язвочки, и вся она была чиста, как будто истинный Божий свет коснулся ее. Мы говорили о чем-то важном, но я не запомнила ничего, кроме ее последних слов. Она сказала, что на самом деле не умерла, и это так меня растрогало, что я расплакалась у нее на плаче. Ари внезапно затрясла меня, словно хотела так странно утешить, но я плакала все сильней.
— Не реви же, Камила! — Якуб теребил меня и толкал кулаком в бок, пока я лежала на животе в обнимку с пучком прелой соломы. От сна и слез бледное лицо Якуба казалось помятым. — Я уже весь мокрый! И мы не сняли одежду на ночь. Меня кто-то покусал.
Я еще раз хлюпнула носом и вытерла слезы косынкой. За окном уже светало, значит, было часов шесть. Высохшие слезы стягивали веки, и заболела голова, как всегда бывает после слез.
— Я есть хочу, — опять пожаловался глупый мальчишка.
— Мы сходим в лавку и купим поесть. Ты ведь не потерял деньги? — я постепенно приходила в себя, и уже привычная пустота уютно сворачивалась в душе. — Только надо что-то придумать, если нас вдруг спросят, кто мы.