— Не буду я врать, — буркнул он.
Я закатила глаза. Иногда на Якуба нападало дурацкое упрямство.
— Тебя и не просят. Просто молчи! — отрезала я. — И не дури, ради Бога.
Якуб надулся и отвернулся от меня, обняв колени под широкой юбкой. Чепец у него сполз на бок, платье перекрутилось и сбилось, и было видно, что под ним он носил что-то еще. Кажется, девочка при свете дня из него выйдет так себе, но его дворянская курточка с шитьем и кружевами вызовет немало вопросов. Я притянула его к себе и, как могла, поправила ему одежду. Несносный мальчишка отпихивал меня, но потом замер и ткнул мне под нос окровавленную руку.
— У тебя юбки в крови, — со священным ужасом произнес он, и я еле успела перехватить его ладонь, чтобы он не вытер ее о платье. — Тебя ранили?
Я взглянула вниз. На складках юбки внизу живота проступило темно-коричневое пятно, между ногами было мокро, но я-то думала, что это ночной пот! Меня охватила паника, но, кажется, смерть прямо сейчас мне не грозила.
— Отвернись и зажмурься, — попросила я Якуба, и тот послушался. Я отползла в темный угол и там с осторожностью потрогала себя, безуспешно пытаясь отыскать рану. Пальцы были в крови темной и яркой, подсохшей и свежей, она резко и сильно пахла, кровь щипала и стягивала кожу, и я невольно порадовалась, что худа настолько, что между бедрами можно просунуть палец, иначе ходить было бы трудно. Дрожащими руками я оборвала подол у нижней рубахи и вытерла кровь, которая, похоже, не собиралась останавливаться. Я сложила тряпицу вчетверо и положила ее между ног, чтобы кровь не просачивалась наружу. После долгих раздумий и сожалений о том, что надо было оставить передник, прежде чем идти к доктору, юбку я перевернула так, чтобы пятно оказалось на боку, и можно было бы прикрывать его рукой. С прорезями для карманов вышло нехорошо, и выглядела я как чучело, но деваться было некуда.
— Можешь поворачиваться, — разрешила я, и Якуб тревожно на меня взглянул, но ничего не сказал. Мне показалось, что он испугался, но Якуб ничего не говорил, притих, отдал деньги и покорно вылез за мной из сарая. Кажется, нас никто не заметил, и мы, держась за руки, пошли к церкви, стараясь, чтобы нас ненароком не сбили с ног или не задавили. Больше всего я боялась, что Якуб потеряется, потому не отпускала его от себя ни на шаг.
По дороге мы купили ароматный и пышный крендель. Я разломила его пополам, но мне есть не хотелось, а Якуб съел свою половину так быстро и так жадно облизал сладкие пальцы, что я без сожаления отдала ему оставшееся. За нами погналась лохматая бурая собака, почуявшая добычу, но мы прибавили шаг, и она отстала, чуть не попав под копыта всадника.
По высокой лестнице мы поднимались медленно, и мне было не по себе рядом с разряженными дамами и господами; я казалась себе такой грязной, что боялась, будто меня выгонят из церкви или небесный огонь преградит дорогу. Чаша с водой оказалась для Якуба слишком высоко, и мне пришлось зачерпнуть святой воды для себя и для него, чтобы перекрестить нас обоих, но он оттолкнул мою руку и важно перекрестился сам. Я вздохнула. Все этот мальчишка пытался сделать назло!
Мы вошли внутрь, и каменный святой Иштван с отбитым носом точно проводил нас взглядом, сложив пальцы в благословляющем жесте. Церковь, в которую меня водили дядя и тетя, казалась мне богатой и роскошной, но здешнее великолепие заставило меня оробеть и смутиться. Пение поднималось к высоким светлым сводам, и свечи на алтаре горели ровно и тепло, будто домашний очаг, и было их столько, сколько у госпожи не тратили и за полгода! Якуб потянул меня вперед, мимо исповедальни, мимо широких окон в мелкую решетку, к винтовым лестницам из темного камня, что вели на второй этаж, но я сделала лишь несколько шагов вперед и вновь остановилась, крепко сжимая ладонь Якуба. Пахло деревом и розами, и этот запах причудливо мешался с запахом мирры.
Я казалась себе такой маленькой здесь, но чувство одиночества исчезло, как будто кто-то смахнул его тряпкой, как я сама стирала пыль с мебели. Мы опустились на колени. Не знаю, молился ли Якуб — он то и дело оглядывался по сторонам, разинув рот, как голодный воробей, — но мне было о чем попросить Деву Марию, и я надеялась, что она услышит меня.
Мне хотелось помянуть и родителей, и дядю, и Аранку, и Марию, и помолиться за брата, и за Якуба, и за тетку Луизу, чтобы она не была такой злой, и за то, чтобы госпожа Рот была наказана (хотя я не помнила толком, можно ли молиться об этом), и чтобы убийцу настигли самые страшные муки и кары, и чтобы доктор перестал делать то, что делает, и чтобы мы нашли отца Якуба, и мне удалось бы устроиться на чистую работу, служанкой в хороший дом, или, может быть, уйти послушницей в монастырь, и… Я молилась так отчаянно и так крепко, что не заметила даже, сколько прошло времени, а когда опомнилась, Якуба рядом уже не было.