Иоганн велел мне пошевеливаться, но отвел нас не в господский дом, покрашенный в цвета мороженого с лимонным сиропом, как воскликнул Якуб, а на кухню, стоявшую отдельно. Госпожа фон Альтхан и ее тетушка проводили нас до середины парка. Юная госпожа никак не могли расстаться с глупым мальчишкой, — видно, здорово он ей понравился, — и этот маленький, милый негодяй скромно тупил глаза и строил из себя послушную девочку. Эмма фон Альтхан долго глядела нам вслед, не сводя глаз с Якуба. Тетушка наставительно выговаривала ей, но госпожа, кажется, ее не слушала, хоть и кивала головой.
По пути Якуб то и дело дергал меня за юбки, восторг пьянил его не хуже вина, и он хотел поделиться своей радостью. То он увидел фонтан «как в отцовском саду», где юноша играл с дельфином, то дорогу нам перебежала стайка рыжих белок, и множество карих глаз подозрительно уставились на нас из-за соснового ствола, разыскивая угощение, то мы проходили мимо большого лабиринта из тщательно высаженных кустов… Якуб весь извелся, так ему хотелось кормить белок, плескаться в фонтане, побродить по лабиринту; его жалобы и восторг тронули даже неразговорчивого Иоганна, и тот оттаял, принявшись рассказывать о саде и его хозяевах. Я слушала его вполуха. Живот чуть отпустило, и мне наконец-то захотелось есть, да так сильно, что я невольно сглатывала слюну.
К счастью, когда мы вошли в закопченную, пропахшую жиром, дымом и специями кухню, первым делом Иоганн распорядился, чтобы нам дали поесть, и служанки, мгновенно умолкшие при нашем появлении, угодливо раскланялись перед ним. Он оставил нас на попечение кухарки Донаты, такой краснолицей, как будто ее подержали в печи, и такой крупной, что даже мне она показалась горой, а Якуб на всякий случай попятился и спрятался за моей спиной. Как только Иоганн ушел, служанки окружили нас и принялись бесцеремонно разглядывать и расспрашивать. Надо сказать, что даже по сравнению с ними, мы были одеты бедно, и меня опять уколола уязвленная гордость, такая глупая и неуместная. Я почти не отвечала на вопросы, потому что была голодна и хотела поменять промокшую от крови тряпку, но мне было неудобно попроситься выйти, и я боялась, что меня забудут накормить. Якуб, по обыкновению, валял дурака, и, в конце концов, кухарка замахала на любопытных девиц руками и сказала, что мы, судя по нашему виду, умираем с голоду, и что таких отощавших детей на этой кухне еще не видали. Служанки недовольно отступили, но, похоже, мы разожгли их любопытство.
Нас усадили за стол (Якубу пришлось подложить на табурет горшок, чтобы он мог дотянуться до ложки), и каждому поставили по тарелке горячего густого супа с кореньями, и вдобавок кухарка отрезала по толстому ломтю хлеба. У меня в супе даже оказался кусочек мяса с косточкой, и у меня даже замерло сердце от такой щедрости — мясо мне доставалось только у дяди, да и то по праздникам.
— Ешьте. Пища сама в рот не прыгнет, - добродушно прогудела Доната. Она встала рядом с нами, скрестив на могучей груди большие руки. Мы с Якубом переглянулись, а потом одновременно заработали ложками, и у меня даже запищало за ушами. Служанки глядели, как мы едим, как будто мы были диковинными зверями.
— Посмотри-ка на младшую, — шепнула одна из них, склонившись к уху товарки, — ест ровно графиня.
— Да ты взгляни на ее пальцы!
Якуб тоже услышал их слова и покраснел, но от супа не оторвался. Ел он действительно непривычно, очень аккуратно, и держал ложку, не как все обычные люди, в кулаке, а по-особому сложив пальцы. Чепчик сползал ему на глаза, но он лишь важно откидывал его назад.
— Вы открыли тут богадельню, красавицы? — послышался веселый юношеский голос из глубины кухни, где был второй вход. — Или это новые служанки? Госпожа Доната, со всем моим к вам уважением, вы спалили мое сердце жарким огнем своего очага! Угостите ли вы чем-нибудь вкусным страждущего человека, стоптавшего себе все ноги на дорогах Буды?
— Только половником по лбу, — пробасила кухарка, но засмущалась и спрятала руки под передник. Служанки встрепенулись и вытянулись, мгновенно потеряв к нам интерес. На кухне появился темноволосый и смуглый юноша, похожий на цыгана. Он беззаботно улыбался, но взгляд у него был внимательным и цепким, особенно, когда он посмотрел на меня, словно хотел, как следует запомнить. За спиной он нес старый, потрепанный короб. Должно быть, этот юноша был одним из множества коробейников, торгующим лентами, пуговицами, старыми кружевами, может быть, любовными стихами или фривольными картинками. Такие иногда подходили к нашему дому в надежде подзаработать, и тогда девушки собирали свои нехитрые сбережения и посылали самую смелую поторговаться с ним, чтобы не заметила госпожа Рот.