Меня вывели, точно преступницу, разве что не связали руки. У входа в дом стояла черная карета, запряженная двумя лошадьми. Кучер дремал в обнимку с кнутом, пригревшись на выглянувшем после дождя солнце, а у дверцы прохаживался длинный и тощий человек, заложив руки за спину. Сабельные ножны оттопыривали полу его камзола, и как только помощник капитана нас увидел, он вытянулся во фрунт, пожирая начальника глазами. Тот махнул ему рукой, и он послушно отворил дверцу кареты.
Капитан подвел меня ближе и отпустил меня. Изнутри пахло гнилым сеном и нечистой бычьей кожей, и от этого запаха я поняла, что стоит мне зайти внутрь — и все будет кончено. Страх толкнул меня в сердце, и неожиданно для себя я подобрала юбки и побежала прочь, словно трусливый зайчишка.
Я услышала, как капитан выругался, и сзади загремели тяжелые сапоги. Я поднырнула сквозь подстриженные кусты, оставив болтаться на сучке чепчик, и вылезла с другой стороны; меня спас мой маленький рост, преследователям же пришлось оббегать аллею.
Бежала я наугад, не оглядываясь, главное — не к воротам, там меня наверняка уже ждали. Деревья и кусты казались мне спасением; капитан бы догнал меня на обычной дороге. Издалека слышались голоса: похоже, всех слуг подняли ловить меня, но я упрямо бежала вперед.
Ветка чуть не выколола мне глаз, и я невольно обрадовалась, когда выбежала на подстриженную лужайку, где на земле сидела служанка и штопала чулок. Рядом с ней вертелся Якуб — вымытый и приодетый. Он замер и открыл рот, когда увидел меня, но мне не хватало дыхания, чтобы сказать хоть что-то. Служанка громко завопила от неожиданности и швырнула в меня клубком, и я опять пустилась в бегство. Медлить я не могла, погоня была совсем близко.
Не помню, сколько длилось преследование, и каким чудом мне удалось ускользнуть от капитана. Я бежала так, что у меня потемнело в глазах и закружилась голова; в конце концов, я споткнулась о выступающий из земли корень и свалилась, уткнувшись носом в болотный мох. Одежда на мне порвалась, и я прокляла ее: обрывки были следом для капитана, он мог идти за мной, не торопясь и не тратя силы.
Золотистый жук прополз по кусту черники прямо перед моими глазами, покачался на листе и нахально перелетел на мой исцарапанный лоб, растопырив прозрачные крылья. У меня не хватало сил поднять руку, чтобы согнать его, и я поморщилась. Сердце билось где-то у горла, и мне казалось, что между ног стало горячей и мокрей. Лежать на земле было холодно, как в постели, которую не согреть; сосновые иголки кололись, томила жажда, ушибы и царапины болели, но бежать больше не было сил, и я никак не могла отдышаться.
Неподалеку неожиданно затрещала сорока, и тут же в глубине леса отозвались птицы. Я вздрогнула и с трудом поднялась на четвереньки. Капитан мог найти меня в любой момент: только страх перед ним и тюрьмой подталкивал меня идти вперед, куда глаза глядят. Я схватилась за ствол осины, чтобы встать и удержаться на ногах, и только сейчас мне стало совсем ясно, что идти некуда.
Сорока прострекотала еще раз, и я взглянула в ее сторону. Мне показалось, что я вижу просвет среди деревьев – значит, там была поляна, или ручей, или тропинка. На поляне можно отогреться после лесной прохлады, а ручей или тропинка приведут меня к людям. Я подобрала юбку и осторожно, чтобы не упасть, пошла вперед.
Это оказалась тропинка – круто уходящая вниз, бугристая, как кожа, изрытая оспой. Я остановилась среди деревьев и задумалась: стоит ли выходить на нее или все-таки собрать последние силы и пройти вдоль ее края. Под моей ногой громко хрустнул сучок, и какая-то тварь за моей спиной громко зашипела. Я взвизгнула и рванулась прочь, но опять не посмотрела под ноги, попала в яму и свалилась на землю, больно уколовшись о куст дикой малины. Шипение прекратилось, и кто-то позади захохотал.
— Ты ломишься через лес, как раненый лось, Камила, — весело заявил знакомый голос, и мне захотелось кинуть в Иштвана грязью и мхом. — А пищишь, как новорожденный заяц.
Я перевернулась на спину и гневно на него посмотрела. Наверное, выглядела я ужасно, потому что улыбка тут же исчезла с его лица.
— Не смотри на меня так жалобно, — юноша поднял руки вверх, а потом достал из-за обшлага рукава обрывок ткани. — Возьми и утрись. От кого ты убегаешь?
Я промолчала и после недолгих колебаний все-таки взяла у него серый от времени платок. Иштван взял меня за запястье и помог встать.
— Когда мы встречались с тобой вчера, ты не была так молчалива, — заметил он.
Я стерла с лица грязь и кровь. На щеке у меня распухала царапина.