— Ты кто такая? — спросила я, пристально глядя ей в лицо. Невольно хотелось схватить ее, вынуть изо рта палец и помыть. Она хмуро потупилась и переступила с ноги на ногу.
— Кого принесло под такую погоду? — женский голос почти срывался на визг. Ребенок перестал реветь, и теперь только всхлипывал.
Я потеснила девочку и вошла внутрь, притворив за собой дверь, чтобы не выстудить дом. Пришлось прищуриться, пока я не привыкла к полутьме — здесь не коптилось даже лучины, только слабо тлел очаг. Комнату я не узнавала. Вместо привычной чистоты здесь были навалены узлы и разодранные шляпные коробки и пахло порченым потом на грязных ногах. Девочка подхватила младенца, выползшего из драной овечьей шкуры, и отошла от меня, недоверчиво оглядываясь.
— Я пришла навестить тетушку Амалию, — наконец ответила я. Нехорошее предчувствие томило меня.
С кровати поднялась болезненная худая женщина с землистым лицом и бросила на пол розгу. Позади нее высунулась любопытная зареванная мордочка. Женщина отвесила подзатыльник встретившей меня девчонке и отпихнула ее с дороги.
— Не знаю никакой Амалии, — заявила мне хозяйка и подбоченилась. — У моего хозяина спроси. Мне наказано тащить вещи — я несу. А болтать мне недосуг.
— Она жила здесь. Еще неделю назад.
— А, старуха, — она замолчала и уже с любопытством взглянула на меня. — Так она померла. С неделю как. Уже и схоронили.
Я вздрогнула и оперлась на дверной косяк. Похоронили! А я и не знала.
— Ты ей сродственница будешь? — женщина подозрительно нахмурилась, как будто я уже намеревалась отнять у нее дом и выгнать всю семью на улицу. Я покачала головой, и она воспрянула духом. — У нее все равно ничего не было. Мы приехали, а тут пусто. Ни кровати, ни занавески – все растащили, с-сороки.
Она жадно взглянула на мои руки, в которых я все еще держала пряник. По ее лицу я видела, что женщина врет, должны были остаться деньги: на доктора, на лекарства, но у меня не было сил интересоваться этим. Я молча сунула крутившейся под ногами девчонке ненужный больше пряник и, словно спящая, развернулась и толкнула дверь.
— Погоди! — окликнула меня женщина. Голос ее напоминал вороний крик. — Посиди, выпьем, пока мой хозяин не явился.
Я вяло покачала головой. Мне не хотелось оставаться в этом доме, как будто он был осквернен, и уж тем более мне не хотелось пить. Через несколько шагов я вспомнила, что надо спросить, где похоронили тетушку Амалию, но дверь уже захлопнулась. Я постояла на месте, кутаясь в Мартин плащ, но стучаться еще раз было выше моих сил.
Снег прекратил падать и теперь таял на земле. Позади лязгнула дверца фонаря, закрытая сильной рукой, и я вздрогнула. Темнело, и кое-где уже хозяева зажгли над домами огни; надо было возвращаться. Мелкими шажками я поплелась назад, и высокий крест церкви Святого Ульрика служил мне ориентиром. Не было скорби в моем сердце, как нет ее у камня, но мне было пусто и холодно, и не от зимнего ветра, нет.
У церкви я остановилась. Отворились двери, и из них выплыла красавица в сопровождении кавалера. Она куталась в плащ из теплого шерстяного сукна, отороченный белым мехом, и ее бледное лицо казалось прекрасным в свете фонарей. До меня донесся запах духов, мирры и тепла, и мне нестерпимо захотелось зайти внутрь. В церковь Святого Ульрика тетушка водила меня на причастие, а до исповеди я так и не успела добраться. Может быть, священник знал, где похоронили мою спасительницу, ведь кому-то из этой церкви пришлось отпевать тетушку.
Кавалер и дама спустились по лестнице; кажется, они не видели никого, только друг друга, и я опять подумала об Иштване, который скитался невесть где — помнит ли он меня? Ноги замерзли в тонких чулках, и я поспешила внутрь, чтобы отогреться.
Внутри ничего не изменилось, будто время не было властно над Божьим храмом. Людей было немного, но блаженное тепло от свечей поднималось под сводчатый потолок, и оно окутало меня, точно пуховым одеялом. Бездумно я опустилась на колени перед алтарем, сняв капюшон плаща, и не было у меня иной молитвы, кроме как о чуде.
Когда я встала, в голове у меня звенело, но стало чуть легче, как будто сам Господь тихо прошел рядом, коснулся невидимой рукой и дал мне сил. Я не заслуживала такого дара, ведь я была грешницей и не исповедовалась с тех пор, как тетка продала меня.