— Я ждал тебя, — послышался голос за моим плечом, и мое сердце подпрыгнуло. Я обернулась и встретилась взглядом со священником. Он глядел на меня по-отечески и казался смешным в темном одеянии с носом-репкой и печальными выцветшими голубыми глазами. Я забыла его имя и смущенно опустила взгляд.
— Ты ведь Камила? — утвердительно спросил он, и я кивнула. — Твоя тетушка ждала тебя до самого конца.
— Как она умерла?
— Спокойно, — после некоторого молчания ответил священник и положил руку мне на плечо. — Она хотела тебя видеть.
— Почему за мной не послали? — к горлу подступали слезы, но я еще удерживалась, чтобы не зареветь.
— Она не позволила, дитя мое. Боялась, твоим хозяевам не понравится.
Он заметил, что губы у меня задрожали, и одобрительно сжал мое плечо.
— Ты плачь, — неловко разрешил он, но я несколько раз глубоко вдохнула, чтобы не позволить себе расплакаться. — Она была доброй женщиной, мир ее праху, но сейчас она на пути к садам Спасителя и радуется новой жизни.
Слова его были гладкими, точно камушки на дне ручья, и верными, но меня они почему-то не радовали. Мне хотелось, чтобы она была жива, воскресла, как дочь Иаира, или пришел бы в наши края великий святой, и я бы попросила его о чуде.
— Она надеялась, что ты придешь сюда, — наконец сказал священник, и я недоуменно взглянула на него, — и просила тебе кое-что передать.
Он протянул мне вчетверо сложенную бумагу, и я осторожно приняла ее.
— Ты умеешь читать?
Я кивнула, и священник по-отцовски потрепал меня по плечу. Он рассказал мне, где похоронили тетушку, и я была ему за это благодарна. Говорить мне не хотелось, точно кто-то запер мне рот, потому я только кивала. Я взаправду была признательна святому отцу за его слова, и на душе стало чуть легче, как будто он помог мне нести мой груз потери, да только выразить, что таилось у меня на душе, было трудно.
Письмо жгло руки, но я не торопилась его прочесть. Кто-то хватал бумагу масляными пальцами, и сквозь прозрачное пятно в углу виднелись слова задом наперед. Почерк не был мне знаком, но оно было немудрено: никто и никогда не писал мне писем. Я сложила его еще раз и спрятала за лиф платья. Мне казалось, там ему будет надежней, чем в кармане.
На улице уже совсем стемнело, и я крепче закуталась в плащ; надо было возвращаться в дом барона, пока не заперли двери. У моста через ров все еще стоял давешний солдат, который подарил мне пряник, но теперь он равнодушно скользнул по мне взглядом и отвернулся.
В городе на улицах по-прежнему было людно, но жизнь вечерняя отличалась от дневной. Исчезли торговые повозки вместе с крикливыми торговцами, слуги отдыхали от господских ежедневных поручений, благочестивые дамы и господа готовились ко сну. Исчезло все скромное, темное, дневное, уступив свое место ярким огням и пестрым одеждам, веселому гаму и нарядным каретам. Я шла поближе к стенам домов, держась маленьких улочек, и мне хотелось раствориться в ночи, чтобы никто не трогал меня. Меня пугали мужские компании и запах вина, и я замедляла ход, когда они попадались мне навстречу, потому что на языке вновь чувствовался привкус металла и дорожной пыли, и страх собственной беспомощности захлестывал меня с головой, как в ту ночь, когда я встретила дезертиров.
Когда впереди показался господский дом, я украдкой перекрестилась и вознесла хвалу Пречистой Деве, что добралась в целости и сохранности. Я проскользнула в незапертую дверь и скинула ботинки, чтобы не нанести в дом грязи. У входа дремал конюх, привалившись головой к стене. Он был изрядно выпивши, и, когда я прошла мимо, неожиданно выпрямился и схватил меня за зад. Я шарахнулась в сторону и от всей души стукнула его по голове тяжелыми ботинками. Он грязно выругался, но оставил меня в покое, ощупывая шишку под париком. У лестницы я обернулась. Конюх уже вновь замер в прежней позе, и в углу его рта дрожал пузырь из слюны. С кухни доносилась нестройная песня, каждый куплет которой заканчивался словами: «Померла моя женушка, и никто не подаст мне ужина».
Госпожа Бах уже готовилась спать, когда я постучалась к ней. Она сухо похвалила меня и отправила к себе: чем-то она была недовольна, но я никак не могла понять — чем. Марты в комнате не было, и я зажгла оплавленную свечу. В ее тусклом свете мне наконец стало легче, и с трепетом я достала письмо, присела на кровать и разгладила его.
Оно было от Иштвана.
Я поняла это с первых строк, где он желал тетушке Амалии здоровья и извинялся за то, что так долго не давал о себе знать, и радость наполнила меня до краев. Захотелось танцевать, но вместо этого я уткнулась в лоскутное покрывало лицом, и глупая улыбка никак не хотела покидать меня. Бог весть, чего я ждала от этого письма — то ли обещания скоро вернуться, то ли любовных клятв, но воображение услужливо подсунуло и то, и другое, и я вспоминала, как он ерошит темные волосы, когда волнуется, как ловко ставит заплаты, как неожиданно меняется его настроение... Иштван был жив и помнил обо мне, иначе зачем бы он стал писать? «Ты влюбилась, дурочка», — сказала я самой себе и неожиданно поняла, что это правда, и я догадывалась об этом давно, просто боялась признаться.